— Тут немного светлее, — сказала я и уселась на подоконник.
Он с некоторым сомнением отнесся к моим словам — и в самом деле, фонарь во дворе нс справлялся и со своими обязанностями по освещению двора, так что на наше окно у него явно не хватало сил.
— В принципе зачем нам вообще нужен свет? — проговорила я.
«Так ты не видишь его глаз и так ты защищена. Ты вообще можешь представить его совсем другим, чтобы запушить рождающиеся чувства симпатии и понимании. Ни к чему это тебе, Саша! Все мужчины вруны, а этот…»
— Мне бы хотелось, чтобы здесь было светлее…
— Зачем? — удивленно спросила я.
— Так я совсем вас не вижу…
— И хорошо! — рассмеялась я. — Можете представлять меня точной копией Шарон Стоун.
— Мне нравитесь вы, Саша. А не эта ваша Шарон…
— Вкус у вас не очень хороший, — заметила я. — Я дожила до двадцати пяти лет и никому еще особенно не нравилась!
— Может быть, вы этою нс замечали?
— Да бросьте! Это заметно бывает… У меня же всегда были приятели, и эти приятели куда больше реагировали на моих подружек. По я не расстраиваюсь по этому поводу, так что нс тратьте зря силы на утешение.
— Я и не собираюсь вас утешать.
Мы говорили о глупостях, и я понимала, что все глубже и глубже погружаюсь в омут, но сопротивляться этому у меня почти не было сил.
Он начинал мне нравиться! В его словах присутствовала мягкая ирония, он обладал чувством юмора и — что самое главное! — не пытался показывать мне своего превосходства. Наоборот, этот человек, добившийся такого положения, стеснялся этого! Он словно нарочно избегал разговора о собственных доходах.
Когда раздался звонок, призывающий нас вернуться в зал, мы были друзьями.
Поэтому, когда концерт закончился и он несмело предложил мне выпить по чашечке кофе, я немного подумала и согласилась, сказав, что кафе выберу сама.
— Так мне будет проще, — объяснила я ему.
— Почему?
— Вы снова потащите меня в мажорское забегалово, — сурово объяснила я. — А у меня там начинаемся приступ застарелой болезни.
— Какой?
— Комплекса неполноценности, — пояснила я.
— Саша, неужели вы думаете, что эти люди в чем-то выше вас?
— У них денег куда больше, — вздохнула я. — У меня скорее всего никогда не будет столько… Даже если я устроюсь еще на пару работ. Мне ведь не нужны меха и драгоценности. Я хотела бы просто спокойно жить. Нормально. Помогать моим бабушкам. Отправить маму куда-нибудь отдохнуть, кроме нашей дачи. Но я всю дорогу сталкиваюсь с тем, что все это не мой удел. Скажите же мне — почему? Я настолько хуже Алены?
— Господи, да нет же!
— Но она не знает, что это такое — встать рано утром и отправиться бегать по этажам. Она вообще живет в другом измерении… Может быть, ей даже неизвестно, что есть такая вот Марьи Васильевна, одинокая и очень добрая женщина, которой хочется помочь — вот только не знаешь как… А Атена могла бы. Если бы захотела. Но она почему-то не хочет.
— Но я не Алена! — запротестовал он.
— Да бросьте вы, — невесело усмехнулась я.
Он некоторое время шел молча, опустив голову, а потом остановился и поднял на меня глаза.
— Саша, неужели я тоже напоминаю вам шакала?
Я замялась. Ответ, родившийся в недрах моего сознания, мне не нравился.
— Если честно, — сказала я очень тихо, — то да…
Он дернулся, словно я его ударила. Пробормотал что-то себе под нос и даже сделал несколько шагов вперед, точно пытался защититься, убежать. Мне показалось, что и причинила ему боль, и протянула руку, чтобы дотронуться до его руки — невольно.
Он отдернул руку и достал сигарету.
— Я не хотела вас обидеть, — проговорила я.
— Я знаю, — усмехнулся он. — Вы говорите то, что думают все. Наверное, мы и в самом деле кажемся шакалами… Но, Саша, поверьте мне, я просто занимаюсь бизнесом! Я пытаюсь жить лучше, в чем же мое преступление?
— В том, что в этой стране появилась слишком много шакалов, — сказала я. — И слишком много нищих…
— Что вы от меня-то хотите? — заговорил он резко и зло. — Чтобы я занялся благотворительностью? Раздавал деньги в фонды, зная, что в отличие от меня там никто не зарабатывает, там — воруют! Покажите мне ваших сирот, ваших нищих — и я сам им помогу, но не этим толстым чинушам, которые отдадут им только отбросы! Саша, вы очень наивны!
— Может быть, — сказала я, — Может быть, я и наивна… Но не кажется ли вам тогда, что вы озлобленны? И это странно. Вот я сижу и изображаю из себя вахтера-искусствоведа, чтобы заработать какие-то копейки на жизнь, и ни на кого не злюсь. А вы имеете все — и злитесь… Я пытаюсь вас понять, а вы меня понять не хотите. Вы никого не хотите понять! И горазды на скорый суд… Но может быть, у вас-то, как у судьи неправого, в руках кривая мера?
Он вскинул на меня глаза, и я увидела, как они вспыхнули гневом. Моя цитата из Шекспира подействовала на него, словно удар бичом.
