Настроение совсем испортилось. Я попыталась найти объяснение своему поступку, но, сколько ни старалась, у меня ничего не получилось. Или я просто не хотела сама себе признаться в том, что Райков этот мне отчего-то стал интересен?
Иначе как еще объяснить мое согласие попутешествовать по его любимым местам?
Я ушла домой пораньше, препоручив заботу о сохранности экспонатов охраннику. Райков должен был заехать за мной в восемь вечера, поэтому я быстро вымыла голову. Включила фен и вспомнила, что не погладила свой вечерний туалет.
— Вот глупость, — проворчала я, положила фен и занялась глаженьем. Собиралась я одеться в «английском стиле». Для этой цели у меня все наличествовало. Была клетчатая юбка, которую я в шутку именовала «килтом», ибо она и в самом деле напоминала килт. Яркая зеленая клетка мирно уживалась с красной, а в дополнение к ним мастер-текстильщик запустил на полотно еще и мелкие желтые клеточки. К этому великолепию полагались еще белая блузка с кружевным воротничком и черный свитерок, именуемый мамой странно и загадочно — «перпенденчик».
Пока я гладила, мой брошенный фен от обиды начал шипеть и исторгать мерзкий запах горелой пластмассы. Запах заставил меня остановиться, ибо я совершенно к тому моменту о фене забыла, сосредоточившись целиком на своем обмундировании. Я с подозрением посмотрела на утюг и выключила его. Запах не исчез, а напротив усилился. К тому же комната начала наполняться дымом. Так как гладила я в маминой комнате, то испугалась сначала не столько пожара и своей возможной гибели, сколько последствий в виде маминого гнева.
Я тревожно огляделась, пытаясь определить, что является причиной гадкого запаха, и остолбенела. Под забытым феном мирно дымилась мамина любимая салфетка.
— О нет, — прошептала я, выключая фен и убирая его подальше.
Поздно. Салфетка почернела и съежилась, и я осознала, что спасти ее уже не удастся.
Я открыла форточку, чтобы запах горелой салфетки выветрился. Волосам моим, увы, было суждено остаться мокрыми.
— Это знак свыше, — проговорила я, рассматривая свои буйные рыжие кудри, которые и не собирались высохнуть быстро. — Может быть, это знак свыше… Незачем мне идти с Райковым…
До его появления оставалось чуть больше часа.
Конечно, я могла бы высушить волосы над газом, но, вспомнив про загоревшийся так некстати фен, остановилась.
«Не хватало еще остаться с лысой башкой, — хмыкнула я. — Видно, богам не угоден наш с Райковым тандем…»
Подумав, я решила вообще все вручить в руки этих самых неведомых богов, спаливших мой несчастный фен. Дело, несомненно, было рискованным. Судя по их отношению к маминой любимой салфеточке, они особенной симпатии к нам не испытывали, и спорить с ними было опасно.
Высохнут волосы — пойду, а ежели не высохнут… Так тому и быть, заключила я и отправилась на кухню, где с некоторой опаской, памятуя о странном поведении огненных богов, все-таки сварила себе кофе. После чего устроилась в кресле и принялась думать.
Думала я долго и, в конце концов, признала это занятие бестолковым. У меня и так с мыслительным процессом проблемы. Мама говорит, что мне его вполне заменяет воображение, a oт paccтройства остатки моих мыслей и вовсе растерялись и принялись хаотично бродить туда-сюда. Кофе безнадежно остыл, поскольку я увлеченно следила, как мысли разгуливают внутри головы все из-за воображения, конечно. Оно тут же представило мне мои мысли в виде червячков с маленькими ножками и ручками, и я почти забыла, о чем собиралась думать, так увлеклась «наблюдениями».
Потом я все-таки сосредоточилась и вспомнила, что меня интересовал Райков. Конечно, мне не нравилось, что я начала ему симпатизировать и пыталась его всячески оправдать — даже решила, что он все-таки не похож на олигарха, а значит, вряд ли имеет какое-то к ним отношение.
«Так, бизнесмен, — пробормотала я. — Мало ли на белом свете простых бизнесменов. С чего я вообще взяла, что он какой-то там «фафнаф»? Он на концерт вообще без машины явился…»
Я почти успокоилась и включила телевизор.
Волосы у меня высохли, но не настолько, чтобы можно было выйти на улицу.
По телевизору, как всегда, показывали рекламу, и какая-то особа в кокетливом передничке, дико вращая глазами, загадочно пропела, глядя прямо на меня:
— А для сексуальной окраски рождественские колбаски…
Эти странные «колбаски для сексуальной окраски» отвлекли меня от основного предмета моих размышлений. Как человек, занятый литературным трудом, я невольно попыталась вникнуть в данный словесный образ обнаружила нечто кошмарное в своем невольном видении. С одной стороны, это было крутое «порно», а с другой — фильм ужасов. Девицы же на экране продолжали извиваться и громко настаивали на «окраске рождественских колбасок», и я невольно уставилась на экран, пытаясь понять, что же они все-таки имеют в виду. Может быть, это я такая испорченная девица?
Когда я всмотрелась, то невольно вздохнула. Вакханалия с этими идиотскими колбасками происходила в райковском ресторане! То есть именно Райков являлся основным заказчиком данной рекламы.
