Я почувствовала, как холодная рука сжала мое сердце. Вот все и кончилось, усмехнулась я. Он в душе. А рядом она, Леночка Дубченко. Я ведь узнала ее голос… Ничего не изменишь…
Ни-че-го.
— Спасибо, я перезвоню сама, — сказала я и oпустила трубку на рычаг.
Время течет незаметно. Кажется, что оно стало тонким, как нить… Впрочем, я не ощущала этого. Я вообще ничего не ощущала. Самой себе я напоминала человека, который никак не может оправиться после тяжелой болезни.
Я не звонила ему больше. И старалась игнорировать собственный телефон. «В чужом лице не может быть отчетливо видна…» Но его лицо не чужое. «В чужом лице иначе, иначе все…» Его-лицо-не-чужое!
Я спорила сама с собой. И когда я побеждала, моя рука сама тянулась к телефону. Бог мой, каких сил мне стоило остановить ее на половине дороги! Но она послушно застывала — рука нищенки, просящей подаяния… «Каждый сверчок знай свой шесток…»
Разве он знал меня по-настоящему, если поверил им? Разве он любил меня?!
А если это не так, то все происходящее сейчас со мной — это просто последствия затяжной болезни.
Человек, меняющийся изнутри, всегда, в конце концов, терпит неудобства.
Я менялась.
Моя щенячья дерзость уступала место спокойному смирению. Всякий сверчок не просто должен знать, каков его шесток. Он должен понять и полюбить его.
Так, незаметно, вместе с неслышными шагами времени, вместе с крупными хлопьями снега я подобралась очень-очень близко к Рождеству. Хотя до Рождества было еще несколько недель. Я совсем успокоилась или мне так казалось?
Но однажды я услышала по радио старенькую песенку: «Если увидеть пытаешься издали — не разглядишь меня, друг мой, прощай…»
Песенка была сырой, из самой сердцевины детства, и, может быть, я внезапно остановилась посередине комнаты, слушая эти слова. Я впускала их в самое сердце — и это было моей ошибкой. Они привела вместе с собой слезы.
От слов Тагора на сердце стало грустно, как будто это было про меня и про Райкова. Это я уплывала от него, пытаясь обернуться на прощание, чтобы запомнить его таким, каким он был около филармонии… «Моя мать учительница музыки… Я очень люблю Рахманинова…» Прикосновение его рук и его глаза… Господи, почему иногда любишь человека, менее всего достойного твоей любви? В глазах предательски защипало, и я рассердилась.
— Прекрати, прошептала я. — Вам все равно не суждено быть вместе… Отправляй смело Райкова в разряд воспоминаний. Дай Бог, чтобы со временем он остался приятым воспоминанием.
И все-таки, все-таки… Его глаза не исчезали. И почему-то все время вспоминались красные розы. Оказывается, мне их не хватает, Райков. И тебя, оказывается, мне тоже не хватает…
— Ваша Саша пришла…
Я стояла на пороге, а Марья Васильевна смотрела на меня. Кажется, я не очень убедительно улыбаюсь…
— Саша, — спросила она, — кто тебе сказал, что надо всегда быть веселой? Даже если хочется плакать… Последнее время ты напоминаешь мне загнанного в капкан зверька, который сидит в уголке, покорный постигшей его участи, да еще делает вид, что капкан этот поставлен совершенно правильно…
Я невесело усмехнулась:
— Да и в самом деле… Может быть, так и есть.
— Мне это не нравится в тебе, девочка.
— Мне самой это не нравится…
Я прошла в кухню, поставила сумку с продуктами на дощатый некрашеный стол. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с такой жалостью, что я быстро отвернулась к окну. Нельзя, чтобы тоска из твоих достигала глаз дорогих тебе людей…
— Хочешь домашнего вина?
Я невольно улыбнулась.
— Я же при исполнении, — хитро заметила я.
— Мне кажется, что Роза Исхаковна и не заметит, что ты немного пьяна, — отмахнулась она — Ей не до того… А пока ты доберешься до остальных, хмель выветрится от зимнего мороза…
Что-то в ее словах было. И если честно, мне не хотелось уходить. Мы так давно с ней не разговаривали по душам! Только сейчас я осознала, как мне этого не хватало…
Вино сделало свое дело. Я опьянела, и мне это нравилось. Моя голова освободилась от тягостных мыслей и теперь напоминала мне самой легкий воздушный шар. Не зря говорят, что хорошее вино полезно для здоровья.
Я посмеялась над собственными мыслями Марья Васильевна улыбнулась в ответ. Было так тепло и приятно, и мне начинало казаться, что ничего плохого со мной не случилось.
Я даже рассказала всю эту историю, удивляясь тому, что ни разу от воспоминаний не сжалось сердце.
— Мне кажется, вам надо поговорить, — сказала Марья Васильевна. — Иначе получится, что вы сыграли на руку дьяволу…
— Марья Васильевна! — всплеснула я руками. — Этот-то при чем?
— Бог дает любовь. — сказали она — А дьявол стремится любовь разрушить, а потом подменить… Не важно чем. Иной раз даже браком. Два человека не созданные друг для друга, не спаянные воедино волею Господней, счастливы не бывают. А когда происходит такое насилие, и говорить нечего… Ты никогда не будешь счастлива. И он — тоже… И эта девочка глупенькая тоже никогда не будет счастлива… Все втроем вы нарушили Господнюю волю. Нельзя стоять у Него на пути…
