Нравилось выводить ровные аккуратные строчки, заполняя лист за листом витиеватыми описаниями давно минувших событий различной степени важности: от нашествия на город полчищ серых крыс в год, когда пожар уничтожил деревянное здание городского театра, до рождения у сорок седьмого по счету губернатора наследника с заячьей губой, что вызвало брожение среди горожан и чуть не стало причиной бунта. Подобный дефект считался среди добропорядочных граждан верным признаком особой испорченности родителей младенца. Возможно, они были недалеки от истины, но так как губернатор имел влияние и деньги, много денег, горожанам пришлось пересмотреть свое мнение. Немалое содействие в том оказали местные стражи порядка. Хотя через год, семье сапожника все же пришлось покинуть город, когда у них родился мальчик с лишним пальчиком на руке.
Наконец, просмотрев весь фолиант и не найдя к чему придраться, секретарь нехотя отсчитывал из пухлого кожаного кошеля, где хранились средства общественного фонда города, несколько монет и добавив к ним небольшую бумажную купюру, с тяжелым вздохом делал Реми знак, что он может приблизиться и забрать деньги. Затем Реми шел в подвал, где ему выдавали новый подмоченный том городской летописи и тщательно пересчитанные листы плотной чистой бумаги, в новом твердом переплете из свиной кожи…
…Закончив работу и уложив книги, он надел свежую рубашку, причесал встрепанные вихры, перекинул через плечо сумку, и, открыв входную дверь, чуть не споткнулся об Эйфи с удобством расположившуюся на старом крыльце с книжкой в руках. Потрясенный Реми уставился на нее, не веря своим глазам и не в силах вымолвить ни слова. Потом, наконец, произнес обескуражено:
— Что вы тут делаете?
— Сижу, как видите, — любезным голосом ответила Эйфория, поднимая на него невинный взгляд.
— Вы что все это время просидели здесь? Зачем?
Эйфи снова безмятежно улыбнулась:
— Вы возьмете меня в поход за живыми камнями?
Реми сердито нахмурился и сказал нетерпеливо:
— Послушайте, милая девушка…
— Меня зовут Эйфория, — подсказала она.
— Да, я помню! Вы совершенно напрасно тратите свое время, я уже сказал вам вполне определенно, чтобы вы забыли об этом.
— Но я тоже сказала вам вполне определенно, что не отстану.
Она сделала умоляющее лицо, глядя на него снизу вверх:
— Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, я не буду вам обузой! Я сделаю все что вы скажете, в пределах разумного! Пожалуйста, возьмите меня с собой! Я очень-очень хочу это увидеть! Я вам заплачу, у меня есть деньги!
Вместо ответа он взял ее за руку и потащил за собой к калитке. Эйфи не сопротивлялась, только крепче прижала к себе книжку, которую так и не успела убрать в рюкзак, болтавшийся у нее за плечами. Выйдя за калитку, он двинулся дальше по направлению к городу, крепко сжимая ее запястье. Ей приходилось почти вприпрыжку бежать за ним, так стремительно он шел. Дойдя до перекрестка, Реми отпустил ее руку и произнес отрывисто:
— Всего доброго.
— И вам приятного дня!
Эйфория не переставала улыбаться ему, этот чужак нравился ей все больше и больше. И даже цель похода — живые камни отступили на второй план, у нее было чувство, что она уже нашла свой волшебный живой талисман, и совершенно неважно было куда идти вместе с ним и зачем, только бы смотреть в эти удивительные темные глаза, видеть эту милую, чуть застенчивую улыбку на его лице, слышать чистый, проникающий до самого сердца, голос. Реми еще несколько секунд пристально и строго глядел на нее, затем развернулся и, не оглядываясь, ушел. Эйфи смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом, потом, мечтательно улыбаясь, отправилась в ближайшую бакалейную лавку запастись на вечер едой, а оттуда бодрой, радостной походкой поспешила обратно к дому Реми.
Несколько следующих дней она осаждала его крыльцо с невиданным им доселе упорством. Он предпринял немало попыток отговорить ее от безумной, с его точки зрения, затеи, отводил за руку подальше от дома и строго отчитывал, грозил вызвать стражей, сообщить ее родителям, хоть и не знал, где их искать, Эйфи ни за что не хотела признаваться, где живет. Когда все эти меры не возымели успеха, он попытался игнорировать ее присутствие на крыльце своего дома. Однако, сделать это было непросто, потому что Эйфория начала петь, большей частью грустные, жалобные песни, в которых девушки оплакивали свою судьбу, не дающую им следовать вместе с любимым к светлому, безоблачному счастью. Пела она громко и хорошо, ее звонкий голос разносился далеко окрест, летел над пшеничным полем, возносился ввысь к самому синему небу, проникал сквозь стены дома и терзал его сердце и слух. Временами он ловил себя на том, что, заслушавшись, забывал о работе и начинал мечтать о чем-то несбыточном. Тогда Реми вставал, выходил на крыльцо и просил:
— Я вас умоляю, милая девушка, идите домой, если он у вас есть! Я все равно вас никуда не возьму.
В ответ раздавалось неизменное:
— Меня зовут Эйфи, и я прошу вас взять меня в поход за живыми камнями. Пожалуйста!
Он восклицал с досадой:
— Это просто невозможно!