И уходил, громко хлопая дверью, так что цветные стеклышки в ней еще долго возмущенно дребезжали. Было не совсем ясно, что он имеет в виду под этими словами: невозможно исполнить ее маленькую просьбу, невозможно больше слушать о страданиях юных девиц, невозможно видеть одну такую страдающую юную девицу на своем крыльце, невозможно больше сопротивляться упорству этой юной девицы, или все это вместе. Эйфи этого пока не знала, поэтому кротко и терпеливо вздыхала и принималась выводить следующий куплет.
Все закончилось одним хмурым утром, Эйфория привычно расположилась на крыльце, достала из рюкзачка бутерброд, бутылочку с соком и принялась завтракать. Она видела до этого, как Реми мелькнул в окне, и приветливо помахала ему рукой, он страдальчески поморщился при виде девушки и скрылся в глубине дома. Прошло около часа, Эйфория увлеченно читала, рассчитывая чуть позже выманить Реми на крыльцо пением, как вдруг на страницу упала влажная клякса, затем еще и еще одна, начинался дождь. Она подняла голову и посмотрела на затянутое тучами небо.
— Только бы не гроза! Только бы не гроза! — зашептала Эйфи испуганно, сжав кулачки на удачу. Она оглянулась на дверь, в доме было тихо, очевидно, Реми работал. Она иногда наблюдала за ним через окно, когда он сидел в своей комнате и писал. Тогда она забиралась с ногами на подоконник и, опустив на колени голову, смотрела на него, вела себя очень тихо, как мышка. И Реми, хоть и косился на непрошенную гостью, никак не возражал против ее присутствия, только иногда удрученно вздыхал.
Она убрала книгу и встала, частые капли быстро превратились в мерно шелестящие струи, которые щедро орошали влагой поникшие под дождем кусты жасмина, двор и дорожку, где уже вскипали пузырями большие лужи. Стало ощутимо холодней, и Эйфи зябко поежилась, потом плотно обхватила себя руками, пытаясь сохранить тепло. Над крыльцом был небольшой навес, зиявший прорехами, и скоро на Эйфорию обрушились потоки воды. Она быстро промокла и начала дрожать, но упрямо продолжала стоять на крыльце, низко опустив голову, и едва сдерживая слезы. Она вдруг ощутила, как безнадежна эта затея, Реми не сдавался несмотря все ее упрямство, но и она уже не могла оставить его. Было уже невозможно не видеть его каждый день, пусть и глядевшего на нее каждый раз с досадой и удивлением. И что ей делать, когда он уйдет? Когда этот старый, но такой притягательный для нее, дом опустеет? Горячие, обжигающие слезы сами собой потекли из глаз, мешаясь с холодными струями дождя на ее лице. Она несколько раз непроизвольно и громко всхлипнула, впадая в отчаянье, как вдруг позади заскрипела дверь, и раздался долгожданный голос:
— Может, хватит уже стоять и мокнуть. Дверь открыта, и вы это знаете.
Но Эйфи упрямо помотала головой и, не поворачиваясь, произнесла как можно тверже:
— Меня зовут Эйфория! И вы это тоже знаете, — потом голос ее сорвался, стал тонким и несчастным. — Я прошу вас, возьмите меня с собой!
Она услышала, как он привычно вздохнул и сказал:
— Пожалуйста, зайди в дом, Эйфория.
Она стремительно обернулась, потоки дождя не оставили ни одного сухого участка на ее теле, волосы намокли и повисли сосульками облепив лицо, губы посинели от холода, а маленький, хорошенький носик, напротив покраснел, но большие серые глаза сияли. Первый раз он назвал ее по имени и дождь из проклятья сразу стал благословением. Она вошла в тесную прихожую, где вокруг ее ног тут же образовалась обширная лужа, расплываясь по светлому дощатому полу, потом прошла вслед за Реми в комнату, оставляя после себя влажные следы. Он принес ей полотенце, и Эйфи вытерла лицо и шею, промокнула, как могла волосы. И пока она сушилась, Реми достал из шкафа чистую сухую рубашку и свои старые штаны, протянул ей одежду и молча вышел. Она стала переодеваться, чутко прислушиваясь к доносившимся из кухни звукам. И когда он спросил, крикнув через дверь:
— Ты готова?
Она радостно откликнулась:
— Да!
Его клетчатая шерстяная рубашка и грубые хлопковые брюки были ей велики, она просто утонула в них, пришлось подвернуть рукава и штанины, к тому же сильно затянуться поясом, завязав его на животе узлом, но было сухо, тепло и невероятно уютно. Он принес горячий чай, плошку с медом, хлеб и окинув ее теплым, смеющимся взглядом сказал:
— Ну и что мне теперь делать с тобой, Эйфи? Несносная ты девица!
Эйфория робко улыбнулась и произнесла с надеждой:
— Ты возьмешь меня с собой? Я обещаю, что не доставлю тебе хлопот.
— Ну, если ты обещаешь, — засмеялся он. — Боюсь, что на самом деле у меня нет выбора. Еще недели твоих песен я просто не выдержу.