— Проходи, — ее смущает повисшая тишина. Раньше рядом с нами тишины не было никогда. Сейчас она стала нашим коконом, который мы сами же для себя сплели. Точнее, нет, не мы. Это сделал я сам.
Дверь тихо закрывается. Я задумчиво опираюсь о нее спиной, но передумываю и прохожу вглубь комнаты, испытывая жгучее тянущее чувство стыда, будто совершаю нечто порочное. Секунды кажутся вечностью. Я с трудом сглатываю вязкую слюну и останавливаюсь за спиной Джейн, складывая руки на груди.
— Ты хотела со мной поговорить.
Девушка кивает, делая тяжелый вздох. Она наверняка думала над тем, что хочет мне сказать, не день и не два. Неделю, если не больше. И то, что она наконец решилась на серьезный разговор, говорит о многом.
Сестра машинально поглаживает корешок книги, смотря в глаза своему отражению:
— Вильгельм, — она поджимает губы, кажется, все же подбирая слова.
Тонкие длинные пальцы, благородная бледная кожа, легкие покраснения в районе суставов, просвечивающие синеватые венки.
Удивленно моргаю, когда девушка, не глядя, протягивает мне свой гребень:
— Пожалуйста, — говорит утвердительно, как будто мы делаем так каждый день, как будто этот ритуал живет у нас уже вечность, не иначе. Как, если бы я сам просил ее дать мне эту вещь.
Я не отказываюсь, лишь молча принимаю дар.
Касаюсь ее волос.
Джейн начинает о чем-то говорить. С удивлением осознаю, что ее речь вовсе не заходит о проблемах наших взаимоотношений.
Слова, быстрые и легкие, проносятся мимо меня. Все мое внимание сосредотачивается в моих руках. Я ощущаю себя проклятым. Если бы я знал, что именно запустило этот зловещий механизм, то возможно знал бы, как его отключить. Однако это не та тема, которую можно с лёгкостью поднять даже со своими близкими друзьями. Она пропитана стыдом, опасностью и помешательством и с каждым годом, не находя никакого выхода, укореняется в моей голове болезнью. Идеей.
Обычно немногословная, сейчас девушка сразу же уходит в отвлеченные рассуждения, за которыми мой рассудок уследить уже не в состоянии. Почти механически, осторожно я расчесываю мягкие подвивающиечя локоны. То ли от обострившихся чувств, то ли от волнения периодически случайно больно дергая за пряди. Такое взаимодействие кажется практически неприличным.
— Вильгельм? — девушка поворачивает голову, волосы падают с плеч, открывая обзору ее шею. Мои руки медленно опускаются; во взгляде, кажется, читается все, но, вероятно, то — лишь мое желание быть понятым без слов, и на самом деле мой взгляд продолжает отдавать холодным раздражением.
— Ты в порядке? — спрашивает с неловкой улыбкой, кажется, ощущая свою за это вину. Джейн запрокидывает голову назад, как делала это в детстве и смотрит мне в глаза.
Я делаю глубокий вдох и инстинктивно, почти по-животному пружинисто, склоняюсь, опершись ладонями о спинку стула, к ее лицу, своими губами едва не касаясь ее губ.
Замерла. Не ожидала, что я ее предам.
Хмыкнув, отстраняюсь. Шаг назад, два, три.
— Прости, — на моих губах появляется улыбка. Мне становится легче.
Комнату я покидаю, стараясь не думать о том, что будет дальше.
========== Часть 3 ==========
Прохладный вечер перешел в ночь: палисадник окутала непроглядная тьма, лишь где-то в доме горели робкие огоньки свечей. Я выхожу на крыльцо, ощущая сильную слабость во всем теле. Три года беспокойств и внутренних противоречий вылились в эти несколько секунд и оставили после себя сосущую пустоту и какое-то нечестное неконтролируемое чувство стыдной радости. С одной стороны, мне стало легче, с другой — я ощутил разочарование. В который раз. Меня захлестнуло эмоциями, но затопившее меня облегчение от признания принесло лишь меланхолию и усилило чувство одиночества. Я скинул с себя тяготивший меня все эти годы груз.
Распускаю волосы, и ветер свободно подхватывает рыжие пряди. Чудесно. Вздыхаю полной грудью, нервный тик над бровью постепенно унимается. Я снова держу себя в руках.
Фыркаю себе под нос и в один прыжок перемахиваю черед ряд ступеней, приземляясь на устланную камнем дорожку. Никто меня не видит, поэтому на некоторое время замираю на одном колене, касаясь пальцами прохладного камня, через стыки которого пробивается трава. Мне стоит чаще делать немного странные вещи.
Поднимаюсь и, сунув все еще мелко подрагивающие пальцы в карманы, неспешным шагом прохожусь до небольшой беседки: почти новой, построенной лишь пару лет назад.
Невольно улыбаюсь, бросая на нее — таинственно скрытую кустами сирени — скорый взгляд. Сейчас мне видна лишь ее тень, но она сама — темная, с высоким деревянным куполом и тонкими лесками, украшенными разнообразными колокольцами и бубенцами — кажется мне чем-то мрачным и прекрасным. Нередко в ночной тьме можно услышать в саду их дурманящий перезвон, поэтому летними ночами я держу окна открытыми, а осенью, если случается такое, что провожу здесь месяц-два, не отказываю себе в вечерней прогулке по опавшим листьям.
Прислоняюсь спиной к деревянной подпорке и медленно съезжаю по ней вниз на ступени. Улыбка спадает с моего осунувшегося и сильно похудевшего лица.
И что же теперь?
