Во второй половине века Париж растет и укрепляет свои позиции. Когда Иоанн Солсберийский снова приезжает сюда в 1164 году по поручению Бекета, он вынужден остаться на целый год, поскольку не может вдоволь налюбоваться великолепием города, роскошью его нового собора и «различными занятиями его философов», которые напоминают ему ангелов, восходящих и нисходящих по Лестнице Иакова. «Воистину, – заключает он, – Господь находится в этом месте, а я этого и не знал». Но его вышестоящий корреспондент, аббат монастыря Сель, считает нужным напомнить ему об опасностях и соблазнах Парижа, угрожающих благочестивой душе, – совет, который снова появляется чуть позже, когда епископ Парижа запрещает своим сельским священникам проводить только воскресенья в своих приходах, а будни в Париже. Около 1175 года Ги Базошский пишет восторженный отзыв о городе, «возвышающемся над другими благодаря королевской короне», с его островом на Сене – древним центром философии, права и семи искусств, соединенным с правым берегом Большим мостом вместе с его лодками и товарами, а с левым берегом – Малым мостом, «предназначенным для диспутов логиков, а также для гуляющих и прохожих». Интеллектуальное превосходство Парижа подтверждается в трудах ученика Иоанна Солсберийского, Петра Блуаского: обучаясь здесь гражданскому праву и теологии, он сетовал на тенденцию пренебрегать классиками при профессиональном обучении, но утверждал, что самые запутанные интеллектуальные узлы распутываются именно здесь. Гиральд Камбрийский, этот тщеславный и веселый валлиец, также изучал в Париже право и оставил нам хвастливый отчет о воскресных лекциях, которые он читал как канонист, когда почти все доктора и школяры приходили «послушать его приятный голос». Он рассуждал о том, должен ли судья принимать решение, полагаясь на доказательства или на свое собственное мнение. Парижские правоведы-цивилисты вызвали неприязнь у Даниила из Морли, и тот уехал в Толедо, чтобы слушать «более мудрых философов этого мира», но угроза того, что новый университет станет центром изучения римского права, была пресечена в 1219 году, когда папа запретил его изучение в Париже. Триумф же богословия был обеспечен Парижу давно: магистры, упомянутые в стихотворении 1142 года[222], в большинстве своем богословы, а Петр Ломбардский перед своей смертью в 1160 году запечатлел форму богословской дискуссии в своих «Сентенциях», которые стали стандартным учебником для многих поколений. Денифле отмечает, что корни великих богословских систем XIII века нужно искать в XII веке и что все великие суммы теологии прямо или косвенно указывают на Париж. Действительно, на рубеже веков Стефан из Турне жалуется на то, что богословские дискуссии там слишком активизировались, что неделимую Троицу рассекают на перекрестках, сеют скандалы и богохульство в аудиториях и на площадях. Папы не стали медлить с проверкой выходок философов, а затем и с подчинением их богословскому факультету. Именно в качестве школы богословия Париж стал первой церковной школой. К тому времени он уже отождествлялся с ханаанским Кирьят-Сефером, который средневековая экзегетика толковала как «город словесности»[223], а в 1231 году папа Григорий IX добавил к этому имя
