– Ей нечего опасаться Флоры. Я дал согласие молчать при одном условии: Флора будет во все глаза следить за мадам Маргаритой, так как, по моему мнению, Ее Величеству грозит опасность. Я даже пообещал: если с Ее Величеством что-то случится, Флора заплатит за свое небрежение жизнью!
– Но какая опасность может грозить королеве?
– Это не должно вас волновать. После того как я дал вам свои объяснения, можете поступить со мной, как считаете нужным, но не забудьте все то, что я вам сказал. Повторю только одно: я не любовник Флоры, ни я и никто другой.
И хотя де Куси глубоко вздохнул, в его взгляде Рено прочитал глубочайшее удовлетворение.
– Теперь мне есть о чем подумать, шевалье, распрощавшись с душевным покоем, который – я верил – снизошел на меня, – сказал барон на прощание.
– Иллюзорным покоем, потому что вы ее по-прежнему любите, – проговорил Рено ему вслед.
– Да, люблю. Хотя знаю, что гублю бессмертную душу.
Рено не успел ему сказать, что пути Господни неисповедимы и, быть может, он еще заслужит прощение. Рауля де Куси уже не было видно в черноте южной ночи, и только тростник шуршал в темноте, словно шелк женского платья.
В то время как старый султан в Каире, в яром гневе на беглецов, повесил всех военачальников и эмиров нанятого им воинственного племени, крестоносцы в столь легко доставшемся им городе зажили весело и празднично. Дамьетта изобиловала богатствами и запасами продовольствия, так что знатные сеньоры не стеснялись радовать себя пирами и застольями, приглашая на них красоток с покладистым нравом, которых набежало видимо-невидимо. Король решил отправиться жить в свой лагерь вместе с воинами и рыцарями-монахами, оставив беременную Маргариту с ее дамами распоряжаться во дворце. Король находился в сомнениях, он не знал, на что ему решиться, и советы, проходившие в просторном красном шатре, бывали весьма бурными. Если бы он следовал собственному желанию и пылу брата Робера, войско уже бы двигалось прямым путем на Каир. Но его советники, среди которых был и магистр-храмовник, хотели, чтобы сначала была взята Александрия. Чем скорее оба средиземноморских легких Египта будут в руках крестоносцев, тем вернее он задохнется.
Людовик пока не решался ни на то, ни на другое, он ждал своего брата Альфонса де Пуатье, который, как стало известно, уже доплыл до Кипра, но на пути в Египет его что-то задержало. Людовик о нем беспокоился. Еще он беспокоился из-за того, что каждый день ожидания приближал разлив Нила. Июнь подходил к концу, и река, которая выносила из глубин Африки на своих мутных водах драгоценные породы деревьев и пряности, скоро должна была выйти из берегов и затопить всю дельту, удобряя илом поля земледельцев. Людовик вовсе не хотел, чтобы его армия завязла в болоте, каким станут в один прекрасный день все здешние земли, – так когда-то погибло войско Жана де Бриенна. И все-таки он не двигался с места и, обманывая свое нетерпение, возводил новые укрепления и украшал церковь Девы Марии. Он жил в лагере просто и бедно, имея склонность к аскетической жизни.
Суровая жизнь короля мало походила на dolce vita[43] его сеньоров в Дамьетте.
Между тем старый султан в Каире, задыхающийся, покрытый язвами, с опухшими ногами, на которые он не мог встать, боролся, как мог, с захватчиками. Небольшие отряды воинов появлялись ночью из пустыни, нападали на окраинные палатки и убивали спящих – султан платил по безанту за каждую голову христианина. Конные дозоры, охраняющие ночью лагерь, ничего не могли поделать с подползающими, как змеи, убийцами.
Смертельно больной султан принял и еще одно решение: он покинул великолепное творение Саладина, надежную крепость в Каире, и приказал отнести себя на носилках в Эль-Мансуру, другую крепость, построенную в месте слияния Нила с каналом Ашмум-Тана, которая преграждала дорогу к его столице. Там он собрал немалую армию мамелюков и, источая гной, продолжал следить за дисциплиной в своем войске, держа его в постоянной боевой готовности.
Христиане спешили свои дозоры, стали чаще обходить лагерь, и ночи стали более спокойными. Но тут настала новая беда: Нил разлился, и все вокруг превратилось в жидкую грязь, кишащую крокодилами, – было отчего занервничать и впасть в тоску!
Прошло немало времени, прежде чем река вновь вернулась в свои берега, напитав землю жирным илом. Наконец, в день святого Михаила, на горизонте показались паруса – приближался флот Альфонса де Пуатье. Настало время отправляться в поход! К тому же спала и адская жара, терпеть которую помогало дыхание близкого моря, исчезли и комары, разносящие опасную болотную лихорадку.
Радостное возбуждение царило в лагере и в городе, но на этот раз вместо застольных песен раздавалось пение псалмов. Все вспомнили, что сражаться предстоит во славу Господа, и спешили с ним примириться, очистившись от грехов.
