И он расписался, не глядя в бумагу. В тот момент он будто впервые увидел стену своей халупной резиденции и не мог оторвать глаз от стены.
Пришлось нам и к мамке в панамке плыть домой по такой сыри.
Я пихнул нос в приоткрытую дверь.
Медленно проговорил в сумрак:
– Тук-тук-тук! Кто дома?
– Я да кошка, да собачка, – радостно плеснула Татьянка.
Она получила квартиру и сидела с ногами на койке у окна. Подбивала штору.
Мелкая чёрная собачка вертелась рядом.
Увидев нас, собачка стала гордо бегать взад-вперёд по дерюжной дорожке, словно похвалялась гостям, какая ж у неё, богатейки, есть невозможная красота.
– Таня! А чем ты занимаешься в свободное время?
– Слушаю «Америку»[187] под утюг.
– Это как?
– Да втыкаю утюг в приёмник вместо антенны.
– Ты откуда сюда приехала?
– Из-под Калуги. Там люди проще, сердечнее. Тут у каждого по машине и по десятку бочек вина, хотя своего винограда ни корня. Их оправдание: совесть – непозволительная роскошь в наше время.
– Тань! А как нам быть? Ты не закрыла нам наряды за одиннадцатое и за шестнадцатое.
– Нетоньки и тени вопроса! Сложное делаем сразу. Невозможное – чуть позже!.. Оставьте адрес, доверенность на меня и я вышлю вам заработок за эти два дня.
О святые деревенские лень и простота!
– Таня, – говорю я вежливо. – В бухгалтерии нам шукнули: «Если она не оформит наряды, скажите, что вынужденный простой ей придётся оплачивать из её карманчика. Посмо́трите, как крутанётся карусель».
Я замолчал. Смотрю.
Таня молча отложила штору.
Молча выписала наряды и молча отдала нам.
Все и проблемы! И мы молча вышли.
И вот отъезд.
Уехать надо
Вечер. Поели одного винограда с хлебом и легли.
Условие: как кто проснётся первым, тут же и выходим.
Я проснулся первым. Оделись.
Побрели потемну к остановке.
Остановкой называется столб, к которому приколочена ржавая погнутая жестянка с расписанием автобусов.
Первый автобус в пять.
Сколько же сейчас?
Мимо по колдобинам проползала легковушка.
Из неё шумнули:
– Панове! Где тут дорога на Темрюк?
– Сюда! – махнул я рукой в темноту, чуть отступила от света фар. – Вы время не скажете?
– Полпервого вас устроит?
Что же делать? Не возвращаться же!
Мы утащились в ближние кусты, где были припрятаны два ящичка с виноградом, сами под вечер собирали.
Переложили виноград в сумку, напялили на себя всю одежонку, что была у нас. На голову себе поверх солнцезащитной кепки приладил я своё трико, в котором собирал виноград, подпоясался жениным халатом. Был он тесен мне и надеть его не удавалось.
– Мы похожи, – смеюсь, – на отступающих немцев зимой.
Поблизости за деревом под навесом размыто выступали столик и щербатая скамейка.
И мы кинули свои очугунелые головы на столик.
На ладошках не спится сидя.
Холодно. Прыгаем.
Нас сильно согревала мысль, что мы первые будем в очереди на автобус! Ни за что не проспим!
Вот так мы!
И кончилась ночь!
Утро пригожее, грустное.
Мы уезжали.
