За стеной обитает некая ася[182] Олечка. То ли аспирантка, готовящая беззащитную диссертацию, то ли таки кормящаяся от науки кандидатка в аспиранточки, эдак небрежно выплывающая по вечерам в белых столичных брючатах смущать гаркушинское ёбщество и так увлекающаяся этим невинным предприятием, что иногда забывает ночевать дома. Так вот эта Олечка поспешила объявить, что за баллон платила она. А потому к плите не подходи. Второй баллон подключить нельзя. А на паях жечь газ не соглашается.
Не ругаться же…
И мы не подходим, хоть как с холода хочется выпить чаю.
Вот так за целый день мы с женой не поели и разу. Ей-богу, в моей жизни был первый такой день рождения…
А две нормы с верхом мы сегодня выдали-таки…
Просыпаюсь.
Есть не хочется.
Может, я уже мёртвый?
Ущипнул себя – слышу. Гм! Я ещё жив! А большой палец немой, потому и не мой, как и вчера. Хорошо, что онемел не указательный.
Обозреваю лицо жены и докладываю:
– У тебя на подбородке вскочили две новые простудные бабашки.
– Как хорошо, что нет зеркала. Я не вижу, какая я престрашучая. Вон по стеклу двинулась в прогулку божья коровка.
Я подаю жене пустой стакан:
– Подои. А то уже давно у нас нет молока.
– Сам!
Галина забирает с верёвки над койкой уже высохшие свои жёлтые брюки, носки, моё трико и улыбается:
– Небо чистое-чистое! Я ещё никогда не видела такого чистого неба.
Из моря выплыло солнце. Петухи перестали петь…
В семь бежим к скамейке у конторы. Обычно к этой скамейке стекается рабочий люд.
Полвосьмого… Восемь…
Сбежалось человек пятьдесят. Да ехать не на чем.
Лишь в полдевятого поехали.
Сегодня вместе работают несколько бригад.
Первой и пятой обед привезли, а нам, третьей, нет.
Наша мамка в панамке заказ отправила с ненадёжным шофёром Канавиным, и заявка до столовой не доехала.
Те сидят едят.
Танечка скликает свою бригаду, 25 ртов, в автобус и везёт в посёлок.
Одни бегут обедать домой, другие в столовку.
Утром полтора часа прождали машину, потом полтора часа прообедали. Три часа ухнуло в трубу!
За эти три часа можно было норму выдать.
Сейчас, в страду, каждая минута золотого стоит.
Вон вчерашний дождь сбил сахаристость.
Потери огромные.
И теперь жди, когда сахаристость достигнет прежней силы. Зайчиха не наносит.
Я проснулся ещё по теми.
Проснулся и первым делом удивился, почему я ещё не уронился на пол.
Я ж завис!
Как чага на берёзе.
Фантастика!
Фантастика фантастикой, однако надо поскорей и осторожней вставать.
Я ясно чувствую, что я как-то неосторожно во сне выкатился из-под тепла тканьвого одеяла, и один мой бок покоится на холодной голой кроватной железке – я лежал с краю! – другой бок пребывал на подставленных табуретках, поскольку коюшка наша и коротка и узка. А потому каждый вечер мы старательно обставляем её табуретками и сбоку и за прутиками, куда выскакивали наши родные ходульки.
Наверно, во сне я позволил себе неслыханную роскошь повернуться, и табуретки дружно отступили от кровати. Отступить отступили, да не настолько, чтоб я мог спикировать на пол.
Делать нечего. Я встал.
Танечка велела прибегать к конторе к семи тридцати.
Мы прилетели в семь тридцать пять.
Наши уехали. Ну и ветер им в спину!
Язык довёл нас до своих рядков.
Рвали ркацители (белый) и саперави (чёрный).
А с обедом снова конфуз. Не привезли. Ну ёперный театр!
Видно, решили – обойдёмся.
Отправляемся километра за два к студентам.
Под тополями, на травке, борщ показался вкусным.
Нам сказали: борщ будет и на другой день, и на третий…
– Неужели ничего другого нельзя свертеть? – спрашиваю круглявую, как репка, повариху.
– Для вас – нет! А студентам радостно светит и рагу.
– Почему только студентам?
Повариха хитрюще подмигивает:
– Студентам надо крепко обнимать девушек!
– Не спорю, причина крайне уважительная. Ну отчего это привилегия только студентов? Странно даже очень…
– А вы что, за двадцать пять копеек – слепому на кино, безногому на танцы! – хотите заполучить и цыплёнка с табаком?
– Да хоть с махоркой! Лишь бы не эти синепупые макароны!
Студенты здесь котируются как основная ударная сила на уборке. Оттого им и кусочки полакомей. Я видел, как студенты баловались и курочкой, и пловом, и помидорчиками, и прочими интересными штучками.
Нам же, рабочим совхоза и прочим иным – одни синие макароняки.
И студенты, и мы в одном чине. Помогайчики.
Студенты при исполнении. Они должны, они обязаны. Ехали они сюда не на свои кровные, отнюдь не по своей воле.
Мы с женой никому не должны, никому не обязаны. По своей воле примчались в отпуск помочь. Только поэтому нас разделили со студентами в питании?
Конечно, обед дешёв на плантации. Всего двадцать пять копеек. Пускай будет подороже, да поразнообразней.
– Разнообразие сами себе организовывайте, раз жел-л-лаете.
Осточертели нам с Галинкой макароны.
Я стал просить рагу.
А повариха:
– Вы студент?
Следом стоявшая из нашей бригады баба гаркнула:
– Та вин робэ з намы!
Я на то и я, чтобушки выпросить.
– Я отстегну копыта здесь от ваших макарон. Хоронить за счёт поваров. Официальное завещание!
