– Изменение обстоятельств, – пояснила она. – Эксперт обнаружил на орудии убийства отпечаток пальца – но не ваш.
Это отпечаток Олли, подумала я, – тем более что Уилла уже поделилась со мной тем, что узнала. Наверное, я должна была проявить больше эмоций по поводу того факта, что у моего мужа был ребенок от другой женщины… но, слушайте, столько всего случилось, а это просто еще одна новость, вдобавок к массе остальных. Мне уже кажется, что все, все в моем мире перевернуто с ног на голову, ничего не осталось на прежних местах. Я не удивлюсь, если открою кошелек и обнаружу на водительских правах чужое имя. Или если увижу, что на этой кровати умирает не мой отец, а другой, незнакомый человек.
Спустя час произошел очередной странный поворот событий, новое изменение обстоятельств: позвонил детектив Рердон, чтобы сообщить, что отпечаток на ноже действительно не мой. Но и не Олли. Это отпечаток, которого вообще нет в базе данных. По моей подсказке проверили Патрика – там, где он работает, у сотрудников снимают отпечатки пальцев, – тоже нет. Так чей же он, в таком случае?
С кровати доносится слабый шорох, и я выбегаю из туалета, куда заходила. Отец немного двигается на постели, веки его подрагивают, а губы шевелятся, слабо причмокивая.
– Папа! – я бросаюсь к нему. – Папочка!
Чуть приоткрыв глаза, он облизывает губы и тут же, уронив на подушку голову, снова засыпает.
Мы переглядываемся с Авророй, которая тоже подлетела к кровати. Бедненькая, она потрясена всем этим.
– Все образуется. – Я ласково глажу ее по руке. Я должна быть сильной, хотя бы сейчас, и неважно, что у меня самой внутри дрожит каждая жилка.
Мне страшно смотреть на папину серую кожу, белую щетину на щеке и трубки, торчащие из вен и ноздрей. Он казался здоровым, пока несколько часов назад не потерял сознание, рухнув на пол, будто стеклянный. Врачи предположили, что у него проблемы с сердцем. Отцу дали успокоительное, чтобы восстановить сердечный ритм. Наверное, все это случилось из-за того, что сделала Уилла. Ведь она разрушила его любимый университет… Или из-за того, что сделали с ней?
– Кит?
Я поворачиваюсь, и сердце начинает бешено стучать.
А вот и Уилла, легка на помине. На ней та же синяя кофта и спортивные штаны, как в ночь, когда она спасла меня от Патрика. Ее глаза покраснели. Кошмарный шрам на щеке от удара Олли напоминает разряд молнии. Без наручников, она смотрит на нас с сожалением и состраданием.
– Привет, – неуверенно говорит Уилла. – Можно войти?
Вокруг папы столько оборудования – мониторы, аппараты, они шипят, как змеи. А матрас, кажется, пытается его проглотить. Веки у него голубые и почти прозрачные. При взгляде на него меня начинает ощутимо подташнивать. В больницах у меня всегда так. Последний раз я была в больнице после маминой аварии, когда нам сообщили о ее смерти.
Я смотрю на Кит.
– Как он?
Кит не отрывает глаз от мониторов, на которых прыгают и вспыхивают непонятные цифры.
– Ну, дело не в его сердце. И, в общем-то, это все, что мне известно. До сих пор ни один врач не заходил, чтобы сообщить новости о папином состоянии.
Я киваю, сразу насторожившись из-за отчужденности в ее голосе. Она обижена. Возможно, я этого заслуживаю. Как ни крути, но, пусть косвенно, я замешана в хакерском деле. Сама того не желая, я заварила эту кашу. Никогда, конечно, я не попросила бы Блу копаться в документации частного университета. Я хотела получить информацию. Может, даже отомстить. Но я не хотела разрушать ничьи жизни.
Грега. Кит. Возможно, даже жизнь нашего отца.
Я сажусь на пластиковое оранжевое кресло за два сиденья от Кит. Над нами жужжит и мигает флуоресцентный светильник.
– Послушай, – начинаю я дрожащим голосом.
– Уилла, – произносит Кит одновременно. Я жестом предлагаю ей продолжать. Кит смотрит на меня, и у нее вырывается вздох. – Вот, значит, как. Тебя не посадили.
Я киваю.
– Отпустили, не предъявив обвинения. Это не значит, что его не предъявят, – я уже позвонила адвокату, – но не сейчас. – Я разглядываю свои руки, линии на ладонях, как будто надеюсь прочитать на них пророчество. Но там ничего нет. – Я кое-что сделала, Кит. Но не то, в чем обвинил меня Олли.
Кит с брезгливым видом рассматривает бурые квадратики на линолеумном полу. Внутренне я ощетиниваюсь.
Будто почувствовав мое настроение, Кит прочищает горло.
– Почему же ты ничего не сказала. Про… ты знаешь про что. О том, что с тобой случилось. Это, пожалуй, больнее всего. – Кит, спохватившись, стреляет глазами в сторону дочерей (что она уже успела им рассказать? – думаю я). – Ты решила, что не можешь прийти с этим ко мне? – у нее срывается голос.
– Я ни с кем не могла говорить об этом.
– Почему?
Я втягиваю голову в плечи.
– Потому что это не очень приятно.
Она устремляет на меня непонимающий, удивленный взгляд.
– Да при чем здесь это? Это же не твоя вина! Ты могла бы заявить на них! Это не должно было сойти им с рук!
– Но я не видела их лиц. Не могла же я обвинять всю ассоциацию.