– Разговор у нас был самый общий. Я упомянула, что давно, во время учебы, со мной случилась некая неприятная история – и я подозреваю, что другие девушки тоже попадают в такие переделки. И что, возможно, этим делам не дают хода – замалчивание, круговая порука. Блу сказал, что мог бы для меня это разведать. Признался, что ненавидит заведения типа Олдрича, у него, мол, на них зуб, и потому с радостью разведает, что там за скандальчик. Он похвалялся, что ему ничего не стоит взломать защиту Олдрича – и, как видно, оказался прав.
– И ты попросила его взломать… что? – торопит Кит.
– Только переписку кое-кого из руководства. Я сказала, что если он что-то найдет, я оплачу ему время работы.
Кит удручена.
– Ох, Уилла.
– Я понимаю. Но больше Блу не объявлялся. Я уж решила, что больше никогда о нем не услышу. Так что можешь представить себе мое удивление, когда через несколько месяцев я узнала, что взломан весь Олдрич. И все выложено в общий доступ, на этом сервере, где все могли видеть всё.
У меня снова болезненно скручивает кишки, как в тот день, в день хакерской атаки. Помню, тогда я стояла в коридоре, еще не обсохшая после душа. Прочитала новость в бегущей строке на телевизионном экране, и меня вырвало прямо на ковер. Я молилась про себя, чтобы этот ужас не слишком ударил по папе, Кит, Сиенне – по всем.
Кит бездумно водит руками по своему свитеру, словно разглаживает его.
– А тогда почему ты решила, что это сделал именно Блу?
– Только сегодня, когда я забралась в кабинет Олли (идиотский поступок, знаю), он сообщил мне, что расследование привело к Блу. А иначе я бы и не догадалась связать этот ужас с его именем. – Я приглаживаю немытые волосы. – Хоть я ему и не платила и просила совсем о другом, но все же. Разговор-то у нас все равно был.
А значит, меня еще могут привлечь к ответственности. Каким будет мое наказание? Уволят ли меня из «Источника»? И смогу ли я вообще когда-нибудь снова начать работать по специальности? Эти вопросы сверлят мне мозг уже давно, с того самого дня, как стало известно о хакерской атаке. Честно говоря, я не без удовольствия задвинула их подальше на то время, пока мы разбирались с убийством Грега. Но теперь Олли снова вытащил их на поверхность. И прятаться мне больше некуда.
Кит закрывает глаза руками.
– Поразительно, что Олли знал тебя в прошлом.
– Мне самой с трудом верится. Но это правда. И он считает, что в ту ночь пострадала не я одна, были и еще девушки. И он наверняка знает имя того мерзавца, который… ну, ты понимаешь. Это сделал.
Кит смотрит на меня, удерживаясь, чтобы не задать очевидный, лежащий на поверхности вопрос. Нет, я не хочу знать имя этого типа. Не потому, что имя сделает все более реальным – для меня это и так реально. Дело в другом, я больше не хочу придавать тому происшествию значения. Узнав имя, я неизбежно заинтересуюсь другими подробностями – где он работает, обзавелся ли семьей, как выглядит. Я залипну в этой теме. Не сумею ее отпустить. Пусть уж лучше он останется безымянным. Так он меньше значит.
Я слышу, как скрипнула кровать. Повернувшись на звук, обнаруживаю, что папа лежит с широко открытыми глазами. И напряженно вглядывается куда-то, в пространство перед собой.
– Папочка. – Кит, вскочив, вмиг оказывается рядом с ним. – Папочка, это Кит. И Уилла тоже здесь. Ты в больнице. Помнишь?
Взгляд отца фокусируется сначала на Кит, потом на Авроре и Сиенне, потом на мне. При виде меня он щурится, и у меня сжимается сердце. Он помнит, что я сказала. Он в ярости.
– Папа? – Я подхожу ближе, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Я…
Он качает головой, останавливая меня.
– Я не знал, Уилла.
– О чем ты?
Голос у него слабый, шелестит, как сухой песок, это голос столетнего старца.
– Я ничего не знал об изнасилованиях. Верь мне.
Глаза у Кит лезут на лоб. Сиенна застывает с открытым ртом.
– Мне никто и никогда об этом не сообщал. Понимаю, что это не оправдание. Незнание не может служить оправданием. Я должен был бы знать обо всем, что происходит в университете, о хорошем и плохом. Но я не… Ты должна верить. Я никогда не допустил бы такого.
Меня прошибает жаром от стыда. Я так низко опускаю голову, что она почти лежит на кровати, рядом с его ногой.
– Ясно. – У меня в горле комок. Как я могла его подозревать? Почему я усомнилась в родном отце? И вдруг прорываются слезы, которые я долго сдерживала, и щеки моментально становятся мокрыми. – Прости меня, пап, – всхлипываю я. – Прости меня, пожалуйста.
Пищит аппарат, к которому он подключен.
– Успокойся, – тихо говорит папа. – Может, и к лучшему, что все получилось так. Столько всего открылось. Столько всякого такого, от чего давным-давно нужно было избавиться.
– Не говори так, – упрямо возражаю я. Так нельзя, он не может вот так, сразу освободить меня от чувства вины. Это было бы слишком просто.
За моей спиной шаркают чьи-то шаги. В палату вошел высокий, бородатый и очень усталый врач. В руке у него записи, выражение лица встревоженное.
– Миссис Страссер? – спрашивает он, глядя на мою сестру.
– Да, – Кит распрямляет спину.