Вспоминаю, как я шла на благотворительный бал, одна. Может, для кого-то это было главным событием года, но я слишком нервничала, чтобы замечать что-то вокруг. Все время я не отводила глаз от дверей, чтобы не пропустить момент, когда появится Грег, и тут же поговорить с ним. Ждала я больше получаса, от волнения внутри все сжалось – и вот, наконец, у входа возникло какое-то движение. Вошла Кит Мэннинг-Страссер в зеленом платье, с безупречным макияжем. Люди тут же окружили ее, словно знаменитость какую-то, а Кит всем улыбалась, ахала, щебетала, но глаза у нее были отсутствующие. Я вспомнила письма Грега к этой фифе по имени Лолита.
Кит зигзагами обходила зал, ворковала со спонсорами, потом заговорила с пожилым мужчиной в смокинге, держа в руках мартини. Я продолжала следить за входом, но Грег так и не появился. Тогда меня осенило: он остался дома. Ну и сваляла же я дурака. После этой фигни с Лолитой Грег вряд ли захотел показаться на людях. Зачем ему лишние пересуды?
Я чувствовала, как вина и чувство обреченности захлестывают меня с головой. И тогда я решила: если Грег не идет ко мне, я пойду к нему. Я знаю, где он живет. Могу быстренько смотаться с бала туда и обратно.
Внезапно я ощутила обновленную решимость. Да. Как хорошо, что у меня появился план.
Показала парковщику билет, и вот я уже в своей машине. Голова кружилась, но ждать час, а то и два, пока протрезвею, было бы нереально. К счастью, ехать оказалось всего ничего: Хейзел-лейн, улица, где жил Грег, была в пяти минутах езды от музея. Я медленно свернула в тупичок. Сердце в груди громыхало, как гонг. Над крышей Грега светила луна. Свет попадал в окна пустой комнаты. Возле дома стояла машина Грега. В окне наверху горел неяркий свет.
Платье на мне, казалось, потяжелело во много раз. Туфли неожиданно начали жать. И я вспоминала и вспоминала об ультиматуме, который предъявила Грегу… и о том, что он мог с ним не согласиться. И что тогда? А что, если Олли обнаружит, что я здесь побывала?
Я выехала на дорогу, грудь сотрясалась от рыданий. Я вела машину вслепую, разговаривая сама с собой, чувствуя, что схожу с ума. Опомнилась только у въезда на мост Либерти, ведущего в сторону пригорода. Дорога была почти пустой, и мост в тумане казался призрачным. Стоя на светофоре перед туннелем, я почувствовала такое отчаяние, что глухо закричала, заткнув рот кулаком. Эта ночь, весь этот ад, казалось, никогда не кончится. Это было невыносимо.
Защелкал указатель поворота. Когда на светофоре зажегся зеленый свет, я, сделав резкий вираж, повернула налево и назад, прочь от моста. В бардачке я нащупала маленький блокнот, который всегда там держу, и шариковую ручку. Что я написала тогда на вырванном листке бумаги? Помню, как выводила вверху имя Олли. Помню слова «прости меня». Признания так и рвались наружу, и я не обращала внимания на пунктуацию и орфографию, даже на то, понятно ли мое письмо. И все же, когда закончила, я чувствовала себя еще хуже, чем до того. Слезы стекали в рот, капали с кончика носа. От надрывного плача болела грудь.
Я долго и тяжело размышляла, но так и не нашла выхода. Все варианты вели к катастрофе. Любой выбор разбивал мне сердце. И я даже не была уверена, что мне вообще хватит сил вынести какой-либо из них.
Выйдя из машины, я подошла к мосту. Тонкое платье не защищало от дующего с реки ледяного ветра. Стоя у перил, я глядела с моста вниз, вниз, вниз. Было так темно, что я даже не видела, есть ли там внизу вода. Прыгнуть было бы совсем просто. Этим я причиню кому-то неприятности, но с ними все легко справятся.
Потом я подняла голову и посмотрела в небо. Ощутила ветер на лице. Он был пронзительно холодным.
Бил по щекам. Жестоко. Может быть, вода окажется теплой. Милосердной.
За спиной у меня раздался автомобильный сигнал.
– Эй, послушайте!
Я обернулась, всмотрелась. На противоположной стороне дороги стоял потрепанный «фольксваген», посверкивая фарами в тумане. Парень не старше лет двадцати тревожно смотрел на меня, просунув голову в окно. Я оглянулась. Между мной – моим телом – и рекой Аллегейни не было никакой преграды.
– Не делайте этого, – проговорил парнишка дрожащим голосом. – Пожалуйста.
Машина у него была дряхлая, и глушитель сварливо ворчал. Из салона доносились тихие звуки джаза. Парень вышел из машины, оставив дверь распахнутой.
– Бросьте, – сказал он, подходя ближе. – Все будет хорошо, вот увидите. Прошу, отойдите оттуда.
Он был совсем мальчик – голубоглазый, со светлыми волосами, впалыми щеками и одетый в кофту Олдричского университета. Студент. У него был тот же цвет волос и глаз, что у Фредди. Наверное, подумалось мне, мой сын будет похож на этого паренька, когда вырастет.