Сняв со столбика кровати домашний халат, Лотти накинула его и, достав из кармана письмо, развернула его дрожащими руками.
Лотти заставила себя спокойно сложить письмо и спрятать обратно в карман. Она слишком часто его перечитывала, и всякий раз ей становилось тошно. Да, она мечтала о внимании отца, даже была готова разозлить его ради этого, хотела, чтобы её отправили из пансиона домой, чтобы отец беспокоился, думал о ней…
И она этого добилась. Мисс Амелия обыскала её комнату и забрала книгу Сильвии Панкхёрст, а ещё все памфлеты, стоявшие за историческими книжками Сары. Правда, Лотти могла попросить Салли купить ей новые, так что это было не страшно. И если бы она захотела отправиться с позором домой – достаточно было бы лишь показать один из памфлетов другим воспитанницам.
Но ледяное отвращение, которым было напитано письмо отца, напугало её. Она представляла, как он произносит эти слова, говорит, что в ней сокрыто дурное зерно и он стыдится называть её своей дочерью. Как можно было такое написать?! И откуда ему знать, какая она, если они почти никогда не видятся?
Лотти взглянула на фотографию на комоде. Она была довольно старая, и чуть ли не весь кадр закрывали папины усы. Девочка уже с трудом могла вспомнить, как выглядит его лицо. Интересно, а она вообще узнала бы его, если бы встретила на улице? Пожалуй, нет. А разве можно любить чужого тебе человека? Незнакомца? Лотти прижала холодные ладони к щекам, с ужасом осознавая, что любит свою мёртвую мать больше, чем живого отца.
Может, всё-таки лучше ходить по струнке? Сидеть в пансионе, в тишине и безопасности, и не высовываться?
И снова чувствовать себя как в клетке.
– Я обсудила письмо твоего отца с мисс Амелией, – сказала мисс Минчин, всё ещё бледная, с красноватыми пятнами на щеках. Раскрытое письмо лежало на её письменном столе красного дерева, и она нервно разглаживала его пальцами. Лотти вдруг поняла, что отец и ей написал много всего неприятного. Наверняка он обвинил мисс Минчин и мисс Амелию в том, что Лотти связалась с дурной компанией.
– Мы согласны оставить тебя в пансионе, но при одном условии, о котором я обязательно сообщу твоему отцу, – продолжила мисс Минчин. – Выходить тебе запрещено.
– Запрещено… – эхом отозвалась Лотти.
– Да. Совсем. О, конечно, ты сможешь выходить на прогулки – но только вместе со всеми или в сопровождении мисс Амелии. Это всё. Никаких походов в гости, никаких чаепитий у мисс Кру. Думаю, нет сомнений, что она потакала твоей наглой лжи. – Глаза мисс Минчин блеснули. Хоть что-то во всей этой кошмарной ситуации доставляло ей удовольствие: то, что Сара тоже к этому причастна. – Я напишу её опекуну, – надменно произнесла она. – И сообщу, что мисс Кру повела себя не лучшим образом.
Лотти сглотнула ком в горле. Ну вот, она ещё и подругу подставила под удар. Сара говорила, что мистер Кэррисфорд не одобряет движение за женские права. Скорее всего, он рассердится – остаётся только надеяться, что не слишком сильно.
– Ты ведь понимаешь, что в той процессии участвовали закоренелые преступницы? – спросила мисс Минчин. – Суфражисток то и дело отправляют в тюрьму Холлоуэй за насилие, нарушение границ, порчу общественного имущества. Ты этого хочешь добиться, Лотти? Попасть за ре- шётку?
Лотти покачала головой, стараясь унять дрожь в теле. Описания тюрьмы в «Суфражистке» леденили кровь, и ей не хотелось бы всерьёз рисковать своей свободой.
