Теперь они могут пожениться. Уедут, поселятся там, где никто их не знает. Там, где никто их не знает, будут жить без опаски… И Франё выпалил залпом, как пришла ему в голову гениальная мысль.
Эдит овладело как бы тяжелое утомление. Не осталось сил даже на то, чтоб поживее выразить свое изумление, хотя Франё вполне заслужил, чтоб она изумлялась и радовалась. Если можно этому верить, то Франё придумал гениальную вещь. Такую вещь не придумает юрист, адвокат — только Франё. Он действительно очень сильно любит ее.
Стояла Эдит перед зеркалом, будто оцепенела. Никак не могла освоиться с мыслью, что открылась ей возможность ускользнуть от судьбы. Сзади нее стоял Франё. Чем дольше она слушала, тем более вырастал он в ее глазах, и охватывало Эдит восхищение перед этим человеком. Мало-помалу она поверила наконец, что держит в руках бумагу, которой можно заслониться от судьбы еврейской девушки. Выйдет замуж за Франё и, как его жена, не будет считаться еврейкой. Действительно… Но нет, это просто мечты…
«Еврейка я или нет?» — спросила Эдит свое отражение. Пышные волосы могли бы принадлежать и нееврейке, хотя и были рыжеваты. Веснушки на лице. Нос, верхняя часть щек обрызганы веснушками, даже рябит в глазах. «Веснушчатая ты, да красивая», — тихонечко, но явственно сказал ей внутренний голос. «И веснушки мои хорошенькие, нравятся. Быть может, они — признак еврейской крови?» — спросила она себя с возрастающим опасением. «Вон даже через пудру проглядывают»… Эдит стянула волосы на затылке. И — показалось ей — сразу выступил, вырос нос. Нос у нее был с горбинкой. По всем правилам и представлениям о носах он — еврейский, и таким и следовало его считать. Эдит рассматривала его очертания спереди, сбоку. Ноздри ее подрагивали. Красивые, тонкие, они жадно, ненасытно вдыхают воздух, но, объективно говоря, они — типично семитские.
Долго стояла Эдит перед зеркалом, долго рассматривала себя, долго размышляла. И вовсе не удивительно, что все заслонила мысль, что у нее еврейский нос. Она рассмеялась, как сумасшедшая.
— А все-таки я еврейка, это судьба. Кончено. И ничто мне тут не поможет.
— Ты не еврейка! — горячо воскликнул Лашут. Он еще не догадался, что все дело в носе, он просто не видел этого, потому что нос ему очень нравился.
Он тоже подошел к зеркалу, стараясь понять причину настроения Эдит. И в зеркале не увидел носа, потому что вдохнул благоухание волос. Губы он увидел. И сразу ему захотелось крепко целовать ее в губы. Эдит увернулась от его объятия.
— Ничего ты не видишь, ты слеп, ты влюблен, а ты взгляни на меня получше!
И снова Лашут ничего не увидел. Тогда она нарисовала пальцем в воздухе огромный нос.
Лашут опешил, хотя сейчас же и оправился. Подошел ближе — был близорук — и деловито, хмуро посмотрел на ее нос, даже поцеловать ее не попытался. Этого было довольно. Теперь он мог сто раз повторять «нет» — Эдит ему не верила больше…
Томаш Менкина не явился в школу и на следующий день — помогал Килиану строить дом в Хумце. Работа радовала, на остальное было наплевать. Он еще не решил, что делать дальше. Пусть себе Бело Коваль тешится, пусть шлет свои докладные «наверх», по крайней мере «наверху» решат за него.
На стройке рыли яму для фундамента. Килиан возил камень, женщины гасили известь. Менкина пришел одетый так, как ходил в школу.
— Решили-то всерьез, пан Менкина? — встретил его вопросом Килиан.
— Всерьез. Пришел ведь.
— Стало быть, на работу ходить будете, как на службу? Одежду испортите.
— Пустяки, — возразил Менкина, желая показать широту души.
На самом деле ему просто нечего было надеть для «грязной» работы.
— Дело хозяйское, — скептически произнес крестьянин.
Менкина взял веселку, которой Килианка перемешивала бурлящую известь. Однако крестьянин решительно сказал:
— Не пустяки это. Эдак овчинка выделки стоить не будет.
Близненочек отвела Менкину в дом старшей сестры — ей было поручено подыскать для него старые обноски. Шестнадцатилетняя отцова любимица до смешного пялилась на него, когда оба очутились в пустой квартире. Она притащила замасленную форму железнодорожника. У нее мурашки по коже бегали от ожидания. Что-то будет?
— Близненочек, вы умеете целоваться? — со смехом спросил он.
Девочка звонко расхохоталась.
— А ночью отец с мамой о вас говорили, — сказала она и разразилась новым взрывом смеха.
— Ох, близненочек, и чертенок же ты! Скройся ненадолго, пока я переоденусь.
С головы до ног нарядился он в старую форму, пропахшую машинным маслом. Девочка удивленно разглядывала Томаша в чужой шкуре.
