— Хорошо, я не стану больше расспрашивать, — сказал Бело Коваль. — Чем вы занялись?
Задавая этот вопрос, он не отводил глаз от известковых пятен.
— Работаю на стройке, — ответил Менкина, но и это была неправда. Он просто хвастался.
— На стройке? Хорошенькое дело! Ах, ах, что вы со мной сделали! — горько запричитал директор. — Учитель нашей гимназии уходит, как какой-нибудь босяк, и нанимается на стройку! Общественность уже знает? — Томаш передернул плечами. — Как же я буду выглядеть в глазах общественности? Что скажут в министерстве, и ученики, и их родители? Да это бунт, пан коллега, это оскорбление, это неуважение к нашей корпорации! Пан коллега, вы отдаете себе отчет? Да это клеймо позора! Вы понимаете, что вы подрыватель основ, что вы опозорили себя, меня и нашу гимназию!
— Позорное клеймо? — вскинулся Менкина.
Военные, дипломаты, власть имущие — все оказывали друг другу эту услугу, все клеймили позором друг друга ежедневно — в разговоре, в печати, на волнах эфира. И хорошо, что отечески озабоченный директор употребил это затасканное резкое слово, иначе Томаш не нашел бы в себе сил возмутиться. Он с изумлением ловил себя на том, что его отвращение, его омерзение и ненависть постепенно тают в человечном, национальном всепонимании директора.
— Я не говорю «позорное клеймо», — поспешно отрекся от резкости Бело Коваль, Менкина не успел даже запротестовать. — Скажем, вы действовали необдуманно. — Директор нашел и еще более мирное, прямо слащавое выражение: — Промашку допустили. Ну сознайтесь: с вашей стороны это была маленькая промашка. Но в конце концов вы одумаетесь, вы согласитесь… Что же вы собираетесь дальше делать, пан коллега?
— Не знаю, — уже без всякого вызова ответил Томаш.
— Не знаете? — жалостливо протянул директор. — Эх, не знает молодежь, что стену лбом не прошибешь… Но оставим это.
Оставили. Менкина хрустнул суставами пальцев. Хруст был громким в тишине.
— Зачем вы это сделали? — спросил директор. — Скажите мне теперь откровенно.
— Противно мне, — вдруг вырвалось у Томаша.
— Что противно?
— Все мне противно.
— Ну что вы говорите, так-таки и все?
Директор, моргая, уставился на Менкину. Было меж ними глубокое человеческое взаимопонимание, значит, директор должен был понимать, что имеет в виду Менкина, говоря «все». Но то ли директор желал остаться незапятнанным, то ли хотел получить от Томаша отпущение грехов. Во всяком случае, он его решился спросить:
— Что же «все»?
— Да все, — охваченный безнадежностью, повторил Менкина.
Посмотрел на директора — у того в глазах играл смешок, так он радовался, что нечистая совесть прикрылась неопределенностью.
— Все мне опротивело, — еще раз сказал Менкина. — Духовные упражнения, которые вы ввели, ваша беспредельная склонность каяться, школа противна, противно учить детей в христианском и национальном духе. Все мне опостылело, пан директор, в том числе и этот христианский и национальный дух, который нам навязывают.
— И все это вам противно? — Директор даже вскочил, устрашенный. Взрыв адской машины испугал бы его не больше.
Менкина повернулся, бросился на диван. Скрипнули сломанные пружины. Менкина развалился небрежно, потом свернулся, будто у него заболел живот. Но наперекор всему еще длилось между ними очень горькое человеческое взаимопонимание, и оба знали, что этот национальный и человеческий союз создают слабые люди и трусы.
— Я ведь не утверждаю, что мне все нравится, — сказал директор, только чтоб доставить удовольствие Менкине, корчившемуся на своем диване. — Но — противно? Чтобы все мне опротивело? — Опять запричитал растерянный трусишка. — Ну нет. Это уж слишком. Послушайте, вы безнадежны! — от отчаяния он даже голос повысил, и тут же снова забормотал жалобно: — Ему противно, ему все, видите ли, опротивело! — Бело Коваля приводила в ужас мысль, что есть человек, которому все противно. — Вот я пришел к вам. Вы не скажете, не можете сказать, что я плохой человек. Делайте, что хотите. Я к вам приходил. И вы теперь делайте, что хотите. Я же буду исполнять свой долг.
Менкина повернулся навзничь, как снулая рыба. Пустыми глазами вперился в потолок. Директор же, достаточно отхлестав его своей добротой, удалился на цыпочках — как от кроватки засыпающего дитяти.
Медленно приходил в себя Томаш, как будто просыпался. За окном на улице кто-то свистел. Над кроватью висела картина: лунная ночь, озеро с лебедем. Выше него — хромолитография кровавого заката. В комнате было больше выступов и ниш, чем гладких стен. В причудливо ограниченном пространстве заключены были только хлам да сам он. Вот мир, в котором он живет. Или мир этот только приснился ему в уродливом сне?
