Уже в девять утра он спускался к источнику, через силу, морщась и задерживая дыхание, делал большой глоток воды. Сквозь стекло было видно, как его глаза расширялись от ужаса, вызванного этим напитком, и как он тут же краснел, покрытый позором от потребления подобного. И поскольку врач рекомендовал ему соблюдать между каждым приемом воды – он был приговорен к трем – интервал в сорок пять минут, не уточняя, чем конкретно занять это время, как только с первым приемом было покончено, Доден тут же отправлялся в «Лошадиную подкову», устраивался поудобнее на скамейке во дворике и заказывал себе бутылку эльзасского вина. Затем, по прошествии трех четвертей часа, он возвращался к своим мучениям и тут же снова к удовольствию. Итак, в первой половине дня он выпивал три стакана воды и три бутылки вина. И ни Адель, ни доктор не смогли его убедить, что серьезным и настоящим лечением является лишь водная часть этой программы.
Однажды днем, около пяти часов, когда он возвращался с прогулки, портье отеля принес в их номер, где Адель уже стояла в атласном платье цвета сливы и папильотках, визитную карточку.
Гехаймрат[52]
Писатель-философ
Несколько удивленный, он все же попросил его «подняться». Вытирая костлявый и морщинистый лоб, на котором упорно выступали капли пота, вошел высокий, довольно крепкий мужчина. Упирающиеся в углубление переносицы очки казались прибитыми к его лицу. Его обычный на первый взгляд нос как-то странно торчал посреди округлого лица. Из-за стальных скобок, установленных на зубах, его рот выглядел больше, чем рот любого человека. Его правильной формы череп строго очерчивала тень аккуратно подстриженных коротких волос.
Уже с порога профессор поочередно осыпал приветствиями сначала супругу, а потом и самого Додена-Буффана, отвешивая легкие поклоны и глухо стуча друг о друга каблуками. Затем на ломаном французском он начал подготовленную речь:
– Я узнал о пребывании здесь прославленного Додена-Буффана, друга принца Евразии, – на этих словах он послал в пустоту приветствие отсутствующему величеству. – С позволения благороднейшей мадам Доден-Буффан разрешите мне представиться…
Адель, с сотней бумажных папильоток в волосах, с расческой в руках, с мыслями, разлетающимися в стороны, как полы ее домашнего платья, стояла совершенно ошеломленная происходящим, вынужденно кивала головой и неловко пожимала плечами, здороваясь с нежданным гостем.
– Профессор, доктор Хуго Штумм, гехаймрат, философ и писатель… старший лейтенант ландвера[53], брат капитана прусской гвардии Отто Штумма…
Доден, утомленный прогулкой, от которой жутко ныли ноги, сделал профессору знак сесть, сел сам и, желая соблюсти элементарную провинциальную вежливость, просто сказал:
– Позвольте мне, месье брат капитана прусской гвардии Отто Штумма, разуться и надеть тапочки.
Нагнувшись с огромным усилием, как любой в меру упитанный человек, он стянул одну из своих туфель. Хуго Штумм тут же продолжил:
– Я пришел поговорить с вами, досточтимый герр профессор, о метафизике кухни, которой я уделяю особое внимание…
Доден встал, туфля в руке, одна нога в носке, лицо в шоке. Сбитый с толку этим выражением неподдельного изумления высокого господина, Штумм счел нужным пояснить:
– Я уже написал первые тысяча семьсот восемьдесят три страницы по существу своему гегельянско-платоновской книги под названием
Головокружение и дрожь сотрясли все тело Адели. Накладывая в своем сознании непонятный для нее варварский термин «метафизика» на образ кастрюль и сковородок, который единственно ассоциировался у нее со словом «кухня», она пришла в ужас, полагая, что незнакомец нанес какое-то жестокое оскорбление ее любимому искусству. Однако, увидев невозмутимость супруга, несколько успокоилась сама. Штумм тем временем продолжал:
– Я вряд ли открою вам тайну, досточтимый мэтр, если скажу, что кулинария сама по себе, как и весь остальной мир, есть не что иное, как иллюзия наших чувств. Только Идея, порожденная ею, имеет истинную ценность.
Доден вскинул на своего собеседника взгляд, в котором подозрение в слабоумии смешивалось с раздражением от этой напыщенной болтовни, пока неописуемые воспоминания, никоим образом не относящиеся к Идее, протестовали против этого смелого утверждения. Штумм продолжал, невозмутимый:
– Я излагаю вам план моей книги и ее главенствующую мысль. – Он без остановки вертел шляпу в своих толстых руках, вкладывая в этот глупый жест все свое самодовольство. – Так вот, ценность имеет лишь Идея кухни. Я посвятил всю свою жизнь тому, чтобы продемонстрировать это, а в итоге стал питаться лишь переваренным картофелем с капустой…
– Ой, как я вас понимаю! – выпалил Доден, вспоминая фрикадельки, поданные в первый вечер.
Штумм расценил это как одобрение:
