Дилижанс въехал и проследовал мимо неторопливым темпом, как будто спокойствие и задумчивость гурмэ проникли в саму душу лошадей. Экипаж двигался среди шепота уважения и любви: шляпы падали пред ним, как колосья пшеницы под взмахом косы. В этот час Доден-Буффан, чудом уцелевший в далеких сказочных и диких краях, возвращался в свой город, как те легендарные герои, чьи заслуги, труды и подвиги уже вряд ли кто помнит, но в ком народ видит олицетворение своей славы. Великий человек вернулся! Сидя на мягком сиденье экипажа, смакуя неожиданную дань уважения соотечественников, он начал забывать о своих недавних испытаниях. Адель, сидевшая рядом с ним, нахохлившаяся, как голубка, изо всех сил старалась придать своему изможденному лицу достойный вид, то и дело выглядывая из-за спутанного индийского палантина, намотанного поверх воротника из органзы.
Последователи ожидали их на маленьком крыльце дома. Молодая Брессан, стоявшая среди них и неспособная выразить свои эмоции, просто хлопала себя по животу и бедрам со слезами на глазах.
Члены доверительного круга, которые заметно откормились, пока мэтр превозмогал опасности на чужбине, заключили его в свои объятия. При первом же взгляде на их животы Доден не без огорчения отметил преимущества отказа от путешествий, от них, в свою очередь, не ускользнуло, что шикарный бархатный жилет их учителя уже не сидел на его мощном животе как на барабане. Его поступь уже не казалась столь уверенной. Лицо выглядело помятым и усталым. Тем не менее радостный и благостный свет сиял в его глазах – его взгляд отдыхал при виде старых друзей и каменных стен родного дома. Он раздавал приветственные объятия, безмолвный, задыхающийся от этих святых эмоций.
Что до Адели, то она поднялась по ступенькам, с развевающимися нагрудниками на платье сизого шелка и слегка прихрамывающая, как путешественница, которая только что избежала великих опасностей и повидала то, что глазу простого народа увидеть не доведется никогда. И исчезла в дверном проеме.
В кабинете Додена, через который она просквозила, как ветер, пятеро друзей не нашли ничего, кроме ее сумки, перчаток и легких закусок. Однако из кухни по соседству до них доносился ее властный хрипловатый голос, сопровождаемый тысячами отточенных, уверенных звуков, свидетельствующих об усердной работе знающей кухарки.
– Самоотверженная женщина! – прошептал Доден-Буффан. – Даже не поднялась в комнату, сразу принялась за мой ужин! Она хочет, чтобы первая же трапеза после нашего возвращения стерла все тошнотворные воспоминания об этом отвратительном лекарстве!
Пятеро друзей устроились в уютных креслах. Доден послал за тремя бутылками настоящей мадеры, которую сорок лет назад один из его друзей – увы, почивший! – привез ему на одном из кораблей своей компании. Он был удивлен, увидев, что почтенные бутылки, стоявшие на расписном цинковом подносе, возвышались над россыпью фланов с вишневым ликером, которые Адель только что поспешно разложила для закуски.
Послеобеденное время стало счастливейшим моментом для эпикурейца, вырвавшегося из лап германской геенны. Он отдыхал душой, вновь оказавшись в окружении старых книг, своих старинных друзей, отжившей свой век мебели – так чувствует себя человек, избавившийся от парадной обуви и скользнувший усталыми ногами в разношенные домашние тапочки.
Книга, которую он перелистывал перед отъездом –
Доден в мельчайших подробностях расспросил своих друзей, своих верных последователей, о том, что произошло в их маленьком городке с тех пор, как он покинул его. Но всякий раз, когда кто-нибудь из них в свою очередь пытался спросить его о путешествии, он закатывал глаза, словно не мог вынести ужаса видения, возникающего перед ними. Он возвращал своих собеседников в их город, заставляя в деталях рассказывать о меню, которое они успели отведать за это время, о вкусах блюд, которые его интересовали, об ужинах, которые готовила для них кухарка «Кафе де Сакс», о званом обеде, устроенном в супрефектуре… Очевидно, что он бежал от ужасных воспоминаний последних недель, только-только оставшихся позади. Друзья быстро сообразили, что следует оставить расспросы, вызывающие столь тяжелые страдания.
С наступлением сумерек и с последними каплями мадеры слова становились все тише, фразы звучали все приглушеннее, а затем, с приходом ночи, голоса и вовсе умолкли.
Служанка принесла светильники, поставив их на то же место, где они стояли последние лет сорок, и пришедшая вместе с ними игра света и теней наполнила кабинет Додена особым уютом, словно это было привычное и четко выверенное освещение всей его жизни. Они подчеркивали суровую и роскошную уединенность старого семейного дома, позволяя его обитателям чувствовать себя в безопасности среди тайн коварной ночи, уже подкрадывавшейся со всех сторон.
