Когда дым и пыль начали оседать, арена казалась выжженной. Песок под ногами почернел, в воздухе висел густой запах гари и расплавленного камня. Из потрескавшейся земли вяло поднимались тонкие струйки горячего пара.
В самом центре образовавшейся воронки лежал Николай Крапивин. Его одежда была разорвана и обуглена, кожа покрыта следами копоти, но он, к счастью, был жив — его грудная клетка едва заметно поднималась.
Татьяна уже стояла наготове: личная защита вспыхнула, вырастая невидимой сферой вокруг неё. Она наложила вокруг парня дополнительные щиты, локализуя остаточные волны магии. Воздух всё ещё искрил, словно сама реальность пыталась прийти в себя после выброса.
Он прорвался.
Крапивин пересёк грань — поднялся на шестую ступень.
А вспышка была такой силы, что на миг Татьяне показалось — он мог дотянуться и до седьмой.
Она осторожно подошла ближе, контролируя пространство вокруг, чувствуя, как в каждом её движении сквозит напряжение. Чуть что — ещё один неконтролируемый выброс, и он утащит половину стадиона к чёртовой матери.
Татьяна тяжело выдохнула, стараясь не показать дрожь в руках. Больше всего в такие моменты хотелось заорать: «Какого хрена этот пацан вообще ещё жив?!» — но она только потянулась к рации.
— Медпункт! Срочно на седьмую арену! Состояние тяжёлое, одарённый без сознания, признаки пробоя на высшую ступень!
Ответа не пришлось долго ждать — через несколько секунд динамик рации треснул резким сигналом подтверждения. Служба уже выехала.
Татьяна же опустилась на одно колено рядом с Крапивиным, продолжая держать защиту. Сквозь шум в ушах и звон остаточной магии ей чудилось, будто сам воздух вокруг Николая плавится, мерцая бледными отсветами. Это были остатки новой силы, только-только пробудившейся. Она посмотрела на его лицо — даже сквозь сажу оно выглядело почти мирным.
— Чёрт тебя дери, пацан… — подумала она, не без странной смеси раздражения, уважения и… страха. — Если ты выживешь в этом гадюшнике, даже боюсь представить в какого монстра ты превратишься.
Сознание возвращалось рывками, словно я всплывал со дна ледяного озера. Сперва были только обрывки звуков: чей-то голос над ухом, шорох шагов, приглушённые команды. Потом пришли ощущения — боль в каждой клетке тела, тяжесть в груди и мерзкий привкус гари во рту. Я попытался открыть глаза. Сверху надо мной нависало лицо мужчины в белом халате, слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Рядом суетился кто-то ещё, перебрасывался короткими фразами, а над всей этой суетой нависал знакомы потолок арены.
Где-то сбоку, на грани слуха, прорезался голос Агатовой. Громкий. И очень, очень злой.
— …И что, блядь, вы хотите мне сказать?! Что я должна была сама догадаться, что у него вот-вот прорыв случится, а?! — она практически рычала в трубку, явно не заботясь о том, кто её слышит. — Вы там совсем уже в край охуели? Или вам, мразям, жить надоело?! Почему я только сейчас узнаю, что он был на блядских девяносто шести процентах!?
Голос того, кто был на другом конце провода, я не слышал, да и вряд ли бы что-то понял — в ушах звенело так, будто рядом взорвалась граната. Я попытался шевельнуться — зря. Боль сразу же прострелила всё тело, и я только тихо застонал. Лекари тут же среагировали, один из них аккуратно придержал меня за плечо.
— Спокойно, Крапивин, не рыпайся. Всё нормально. Ты жив. — Голос был спокойный, уверенный. — Сейчас мы тебя стабилизируем.
Жив… — Я моргнул, не до конца веря в это. Чёрт возьми, если это называлось "жив", то я очень хотел бы уточнить, на каких именно условиях.
Словно почувствовав моё состояние, Татьяна обернулась. Лицо у неё было каменным, но в глазах вспыхнула странная смесь эмоций — злость, облегчение… и ещё что-то, чего я тогда не понял.
Она резко и зло замахнулась телефоном, будто хотела его швырнуть, но потом передумала и просто убрала его в карман.
— Ну что, герой, — хрипло сказала она, присаживаясь рядом. — Чуть весь стадион не спалил и всех нас не угробил, но зато прорвался. Поздравляю, ты теперь шестёрка.
Я хотел что-то ответить. Шутку, или хотя бы глупое "спасибо". Но язык будто прирос к нёбу.
А может, оно и к лучшему. Иногда молчание — единственное разумное решение. Татьяна, всё ещё сидя рядом, склонилась чуть ближе и, понизив голос до почти ласкового, прошипела:
— Но учти, Крапивин… За то, что ты не посчитал нужным мне сообщить про свои девяносто шесть процентов, я тебе ещё такую весёлую жизнь устрою — будешь на коленях просить вернуться обратно к старым добрым медитациям на песочке.
Она усмехнулась, похлопала меня по щеке — не больно, но очень выразительно — и резко поднялась на ноги, отдавая какие-то команды медикам.
Меня аккуратно перекатили на носилки и куда-то повезли, а сознание снова поплыло.
Пришел в себя я не сразу, будто сам процесс возвращения в реальность был слишком тяжелым. Боль всё ещё терзала, но уже не так сильно, как прежде. В голове было мутно, как в полусне, когда я оказался в пустом пространстве — темном и холодном, как те моменты, когда вечерняя тьма начинает сгущаться за окном.
