Я не думал — инстинкт сработал быстрее сознания. Щит мгновенно вспыхнул вокруг меня. В следующую секунду что-то с влажным чмоком врезалось где-то сбоку.
— А-а-а! — короткий, сдавленный крик.
Я обернулся — Лазурин пошатнулся и рухнул на колено. Из его правого бедра уже пробивались первые зеленые ростки. Семя стреломета. Оно уже начало свою работу, пожирая тело парня изнутри.
— Не трогать! — гаркнул Филин, подлетая к нему. — Все остальные — назад на двадцать шагов, не приближаться! Щиты не опускать!
Мы рассыпались, как учили. Глаза Славы метались, он пытался дышать ровно, но губы у него уже побелели.
— Как далеко до точки выхода? — спросила Пожарская, сжимая зубы.
— Два с половиной километра. Если выход открыт, должны успеть. — мрачно отозвался Гром.
Я смотрел на одногрупника, а внутри всё сжималось. Время пошло и если хотим спасти парня, то его у нас чертовски мало.
Мы шли медленно. Слишком медленно.
Лазурин не мог идти сам, его поддерживал Филин. Правая нога уже почти не сгибалась, повязка давно потемнела от крови и соков, которые продолжал выделять стреломет. Семя всё ещё было внутри — росло, цеплялось за ткани, пускало корни. Славе становилось хуже с каждой минутой.
— Терпит, — буркнул Филин, когда я обернулся, на очередной его стон. — Пока терпит.
Пожарская стиснула зубы, будто тоже хотела что-то сказать — но передумала. Только чуть ускорила шаг. Щит вокруг неё мигал — нестабильно, будто пульс. У самой уже дыхание с хрипотцой, но всё равно делает вид, что в порядке.
Сапфиров шёл чуть сзади, хромая. Лисицин держался ближе к центру, с бледным лицом и свежей повязкой на боку. Кто-то едва держался на ногах. Кто-то просто молчал. Все были на пределе.
— Ещё метров восемьсот, — сказал Гром. Голос был ровный, как будто ничего не случилось. — Если повезёт — выйдем за пятнадцать минут.
Если повезёт. Вот только вся удача, похоже, осталась где-то там, далеко позади, еще на этапе с зубохвостами.
Несколько минут мы шли молча. Только шаги, приглушённые мхом, да лёгкий треск — кто-то всё-таки наступил на ветку. Но никто уже не обращал на это внимания. Здесь, в глубине Разлома, иногда было ощущение, словно звук жил отдельно. Он расползался, растягивался, цеплялся за деревья. И возвращался. Иногда — не сразу.
Ветер тихо прошелестел в кроне, и мне показалось, что деревья качнулись чуть сильнее. Или это я качнулся — от усталости, от мысли, что ещё чуть-чуть — и мы не дойдём.
Позади послышался хрип.
Я обернулся. Это был Лазурин. Он почти висел на Филине, лицо пепельное, губы чуть приоткрыты. Глаза — стеклянные. Он дышал, но как будто, был уже не здесь.
— Быстрее двигаемся, — бросил Филин. — У нас считанные минуты.
Никто не ответил. Только Гром махнул рукой — тем самым жестом, которым обычно посылают на смерть.
Мы прибавили шаг. Щиты всё ещё держались, хоть и были на последнем издыхании. У кого-то они тускнели, у кого-то дрожали, как листья на ветру.
А потом Лазурин заорал.
В одно мгновение, без предупреждения — дикий, животный крик. Пронзительный. Не его голос, будто что-то чужое вырвалось изнутри. Он вырвался из рук Филина и упал — прямо на землю. Из бедра торчал побелевший росток, толстый, как палец. Он пульсировал. А дальше — началось.
Корни полезли наружу. Прямо из плоти. Из всего его тела. Выростали на глазах. Один, другой, третий — спутанные, влажные, будто покрытые слизью. Они вцепились в землю.
— Назад! — рявкнул Филин. — Щиты не опускать! Не трогать его!
Мы отпрянули. Не сразу. Кто-то — с криком. Я — чуть медленнее, словно по колено застрял в чем-то вязком.
Слава выгнулся, задыхаясь. Его глаза закатились, изо рта пошла пена. Щит вокруг него затрещал — и рухнул.
— У него разрывает источник, — выдохнул Зверев. — Прямо сейчас.
Я слышал об этом. Все слышали. Если семя стреломета приживается — оно тянет силу. Сначала из плоти. А потом из источника. Если не успеть — человек просто… сгорит изнутри, отдавая всю свою энергию на питание паразита.
Но то что произошло сейчас… Слишком быстро. У нас должно было оставаться еще не менее двадцати часов. Однако, у гребаного сорняка, похоже были свои планы.
Корни вокруг Лазурина уже образовали полукруг. Маленький сад. И он рос. Быстро. Слишком быстро.
— Пожарская, сюда! — крикнул Гром. — Буревская, страхуй! Остальные — шаг назад! Кленова, прикрывай тыл!
Пожарская метнулась вперёд, хромая, но быстро. Дар заплясал у неё в руках, огонь загорелся между пальцами — и слился в тонкое копьё. Буревая стояла рядом — ледяной щит у неё в полоборота, лезвие почти наготове.
— Раз, два..! — скомандовала Пожарская. И на «три» вонзила пламя в самую сердцевину ростка.
Вспышка.
Я прикрылся — рефлекторно. Воздух сгустился, что-то жаркое рвануло вперёд. Корни задымились. Почернели. И — растрескались.
Но Слава… Он больше не кричал. Не кому было кричать. Он лежал, откинув голову, с приоткрытым ртом. Веки — неподвижны. И лицо странное: как будто в момент смерти он что-то понял.
— Он… — тихо начала Павлинова, но замолчала. Слова не пошли.
