— Да, промахнулись с бумагами, я-то имел в виду, что берете чисто для самозащиты. Из точно такого же эрцгерцога Фердинанда заактировать хотели. Но — всевышний сохранил.
— Ну, это же не наш метод. Зачем обострять международную напряженность?
— Разумно. Кстати, какая фирма делает такую удачную кобуру?
— Это уже я сам выдумывал. Надо было как-то выйти из положения. А я все-таки изобретатель.
— У нас вообще народ изобретательный, если припечет. Представляете, недавно снова из тюрьмы бежал Тер-Петросян, он же Камо. Вылепил из обмылков пистолет, покрасил черной ваксой и приставил к виску надзирателя.
— Надеюсь, лепил не браунинг?
— Карманный веблей-скотт, если это вас интересует. Но вообще-то я вас понимаю. Нынче вы, как солдат на войне, не знаете, сколько проживете, а в таких случаях разве что институтка не обзаведется игрушкой посолидней. Как намерены провести остаток дня?
— Перекушу и попробую поболтаться в парке. Сегодня же праздник. Познакомлюсь с местными культурными развлечениями. В дальнейшем постараюсь сделать свой досуг более содержательным.
— В Вольнопожарном или в Роще? Хотя все равно — в такой день у нас в парках выгуливается весь бомонд. Мастеровая молодежь предпочитает за околицей, от родительских глаз подальше: кто на Красную горку не гуляет, тому в жизни не свезет. Правда, особых торжеств на сегодня не намечают, вроде как обычное воскресенье, а вот на Илью у нас действительно праздник — день завода. Парад пожарных, пироги мастеровым, на столб лазают. Есть что посмотреть.
— Спасибо за приглашение. Надеюсь увидеть.
Красная горка, красивая горка… Верно, назвали так этот праздник в дальние-дальние времена по тем пригоркам и холмикам, которые, освободившись первыми на солнце из ледяного плена, покрываются в эти дни разноцветьем весенних цветов. Любовь — красота земли возвышенной. Так же и душа человека — есть в ней овраги и рытвины, зачерствевшие от жестокости людской и подлости, будто скованные непробиваемым льдом, но найдется и место высокое, что первое потянется к свету, к теплу сердечному; зародится в этом месте любовь — и оттает человек.
Сад Вольнопожарного общества показался Виктору чем-то похожим на территорию довоенного то ли дома отдыха, то ли пионерлагеря: в нем царило какое-то торжественное умиротворение. Солнечные пятна играли на траве и желтых утоптанных дорожках, теплый смоляной воздух неторопливо струился между древесных стволов, омывая лица гуляющих. К удивлению Виктора, здесь оказалось гораздо больше сосен, чем в послевоенное время, и, если бы не соседство с заводом, здесь можно было бы свободно размещать санатории. В глубине парка виднелось ажурное деревянное здание, одноэтажное, с высокими открытыми беседками на крыше, отчего строение чем-то напоминало готический собор; бревенчатые стены были скрыты опоясавшими их галереями. Больше всего это походило на летнее кафе, но здесь с успехом могло быть читальней или каким-нибудь клубом. Где-то неподалеку духовой оркестр играл регтаймы — точь-в точь, как в первый день попадания.
Прохаживающихся по дорожкам оказалось не так уж много, народ в основном старался где-то пристроиться. На скамейках вдоль аллей, как на лавочке у избы, устраивались в основном лица пожилого возраста, оживленно судача о местных новостях и проблемах; но о чем с местными сорокалетними может беседовать пятидесятилетний человек будущего столетия, который здесь смотрится максимум на тридцать пять, Виктор не представлял. Во всяком случае, не о состоянии дорог, ценах на коммуналку и пенсионной реформе. Другую разновидность скамеек — те, что опоясывали стволы больших деревьев наподобие оградок в стороне от проторенных троп, — сплошь оккупировали влюбленные парочки, и там он явно был третьим лишним. Семьи с многочисленными ребятишками предпочитали сидеть в тени легких деревянных беседок на таких высоких фундаментах, словно в них спасались от наводнения; часть мамаш с детьми устроилась просто на поляне, согретой майскими лучами солнца, и наблюдать за тем, как их чада гоняются за бабочками или собирают шишки. Полицейских мундиров не замечалось, зато по дорожкам прохаживались парни со свастиками на рукавах, причем в окружении девчонок; последнее показалось Виктору каким-то диким, чужеродным, словно бы он видел какой-то яркий, но странный и болезненный сон.
Из любопытства он перешел в Рощу; в отличие от Сада, это было место для покоя и созерцания. Сюда почти не долетали отдаленные звуки оркестра, было меньше публики, павильонов и клумб; кусочек векового леса был почти не тронут, и узкие тенистые тропинки прятали от полуденного солнца. Побродив полчаса без всякой цели, Виктор заметил скамейку под деревом, где одиноко сидела молодая дама под вуалью.
«Можно отдохнуть. Если она кого-то ждет, я извинюсь и уйду».
— Простите, здесь свободно?
