— А вначале вы выглядели таким серьезным, сосредоточенным человеком… Вы не пишете рассказы, как Уэллс?
— Могу. Но пока некогда.
— Если не секрет, чем же вы так заняты? Вы газетчик или коммивояжер?
— Ну что вы. Просто инженер с завода. Разочаровал?
— Нисколько. А, наверное что-то изобретаете?
«Похоже, легендироваться придется самому».
— Вы угадали. Новый огнетушитель. На заводе все чаще случаются пожары. Идею не стану раскрывать, чтобы не увели конкуренты.
— Вас, случайно, не Виктор Сергеевич зовут?
— Чтение мыслей?
— Нет. Бежица — это такая большая газета. А меня зовут Анни Ковач. По-русски, значит, Аня Кузнецова. Или Анюта. Удивлены?
— Удивлен тем, что нас не окружает большая компания ваших друзей и знакомых. С вами легко, Анюта, вы очень общительны.
— Да. Но я устаю от шума, от публики и от знакомых. Впрочем, последнее на вас не распространяется. С вами было легко посидеть и поговорить ни о чем. А сейчас мне уже пора идти, надо готовиться.
— Готовиться к чему?
— Ах да, я же вам не сказала. По вечерам я работаю в «Русском Версале» под именем Стелла Суон.
«Так», думал Виктор, глядя в белый потолок своей комнаты, «тутошняя система начинает проясняться. Корпорация держит в этом селе все, включая полицию. Почти все. Чтобы местная идиллия не превратилась в бандитский беспредел, есть два крупных игрока, и оба представляют государство и верховную власть. Это комиссариат, за котором военные, и охранка. Благодаря тому, что военные и охранка конкурируют и следят друг за другом, корпорация не может их купить. И еще революционеры, которые сами по себе большой роли не играют, но создают угрозу, благодаря которой корпорация нуждается в военных и охранке и терпит над собой комиссаров и зубатовские профсоюзы. Такое странное равновесие. И ничего тут не сделаешь. Получается, что та же охранка защищает рабочих — убери ее, и местные шишки начнут беспредел. Это и спасло меня в стычке у тракторного. Спасло и сунуло в жернова. Ладно, допустим, что и теперь меня спасет какое-то чудо. Допустим, и от испанки не помру при здешней медицине. А дальше? Дальше война, которая приведет две огромные части общества или к сближению, или к той черте, за которой каждая из этих частей будет вынуждена уничтожить другую. Веселенькие, однако, перспективы».
Приятный летний вечер завершился ничем. С мадемуазель Ковач, она же Суон, он о будущей встрече и не пытался договариваться; сама же она не дала никаких намеков, где ее искать. Не дождавшись никого под деревом, Виктор побродил по Саду и Роще и еще битый час просидел на лавочке у эстрады, где трудолюбивые пожарные, не торопясь и с перерывами, приобщали народ к музыкальному искусству в доступной форме. Играли они от души, вполне профессионально, и отяжеленный медью духовых труб ритм «Кленового листа» разносился по закоулкам Рощи, соединяясь с пением птиц. Пройдет всего каких-то десять лет, и этих грозных усачей в торжественной форме с начищенными пуговицами сменят легкомысленные пиджачки джазменов, а на высоких соснах рассядутся черные, угловатые, странные, как будто на картинах Сальвадора Дали, радиорупоры.
Странное «готичное» здание оказалось летним клубом трезвости; вывеска у входа обещала, что вечером здесь будут показаны картины Токио с помощью волшебного фонаря. Слайд-шоу, то-есть. Открытые галереи клуба были приютом местных шахматистов. В одной из беседок на крыше компания молодых энтузиастов чирикала на эсперанто.
«Радиокружок бы тут завести… Стоп! А где тут то самое Общественное собрание, в котором кино показывают?»
Первый же прохожий указал ему направление «через чугунку, до бывшей Крахтовской усадьбы». Пройдя через пути за нынешней Типографией, Виктор вышел на Клубную к зданию, в котором в наше время поместилась детская академия. Фасад здания был словно поделен на две части. Левая, с двухэтажным зрительским залом выглядела, как новенькая и почти как сейчас. Зато от правой остался всего один этаж, и фасад, устремленный в парк, со стороны Болвы был украшен большим, красивым деревянным крыльцом-верандой с парами тонких и стройных, как стволы молодых сосенок, деревянных колонн. Раскинувшийся перед крыльцом сад, ныне запущенный, здесь был необычайно ухожен; на дорожках, усыпанных мелким битым кирпичом, были расставлены резные скамеечки и виднелись белые алебастровые скульптуры. Прямо напротив крыльца тонкими струями воды журчал небольшой фонтан, обложенный мелкими валунами; по краям чугунной чаши ворковали прикормленные голуби.
— Скажите, не это Крахтовский дом? — спросил Виктор у компании молодых рабочих, спускавшихся с крыльца.
— Был Крахтовский, — ответил один, вихрастый парень с веселой искрой в темных, цыганистых глазах. Его еще Мария Клавдиевна для заводского собрания купила. Пять лет назад вот театр пристроили, туманные картины на полотне показывают. Не на картину, случайно?
— А что сегодня идет?
— «Любовь на закате дней». Жестокая мелодрама. Любят наш синематограф делать сборы на дешевых эффектах.
— А вы какое бы хотели посмотреть?
Компания зашумела.
