— Стало быть, за стадион можно не волноваться? — Виктор предпринял слабую попытку уйти от диспута «Есть ли бог?»
— Ага, если бы. Иерархи у нас никаких реформ не хотят. Все — культ. Культ махания кадилом, культ низкопоклонства и самоунижения, культ вот этой рясы. Ну почему мы не можем ходить в строгих черных костюмах? Неужели вы верите, что ему это угодно? А про таких, как я, говорят, что мы замахнулись на святое.
— На собственность? — машинально выпалил Виктор; любовь к фильмам Рязанова сыграла с ним злую шутку.
— Вы угадали, — усмехнулся священник. — Богатством церкви распоряжается не клир, а высшие иерархи. Стоит лишь тронуть что-то в этой прогнившей системе, как станет вопрос — «Почему одним все, а другим ничего?».
— Ну… а если ничего не менять?
— Мы же не в древней Иудее. Вы Маркса читали?
— Маркса? Проблемы классовой борьбы, извините, не по моей части.
— Я не о классах. Я о философии. Маркс высказывает такую вещь, что бытие определяет сознание.
— Вы — материалист?
— Идеалист. Наверное, наивный идеалист. Но можно допустить, что отчасти это бывает. Отчасти. И вот что выходит. Мы учим людей смириться и покаяться. Но ведь это хорошо было две тыщи лет назад. Что народ иудейский? Римляне за них воевали, судили и казнили тоже римляне. Плоды на деревьях круглый год. А у нас капитализм. Люди видят — успех у того, кем движет гордыня, и кто никогда ни в чем не раскается. Сметут нас, Виктор Сергеевич, и на развалинах храмов коз пасти будут. Понимаете?
— Ничего не понимаю. Если вы считаете, что будет революция, церкви сравняют с землей, а священников начнут истреблять, то, вы уж простите, для чего вам при таких мыслях церковь?
— А для чего Христу нужно было распятие? Чтобы вернуться на землю в виде веры, в душах, умах, чтобы унять вражду, злобу, чтобы жизни чьи-то спасти. Это и было второе пришествие, оно свершилось. И если случится в России революция — кровь христианских мучеников спасет и возродит нашу веру, вернет к добру людей русских…
«Все-таки фанатик», размышлял Виктор, ковыряя тыквенный пудинг, «но производит впечатление доброго и искреннего человека. Выговориться ему тут не с кем? Или разведка боем? Может, они меня прощупывают? Рискованно без подготовки. Хотя — поп инженер человеческих душ. Подослать одного, другого, понять логику, найти слабые стороны».
Он вдруг узнал этот запах кухни, который стоял в заведении, несмотря на окна, открытые по причине весеннего тепла. Точно так же пахло когда-то в столовке на Молодежной. Белые волны штор на окнах, высокий ресторанный потолок с хрустальными люстрами и буфет — огромный, во всю стену резной буфет, покрытый лаком под орех. Кондиционеров тогда не ставили…
— Ваше преподобие, могу ли я вам чем-то помочь?
«Если он подводит к контакту — что-то предложит».
Отец Паисий улыбнулся.
— Виктор Сергеевич, это я вам должен помочь. Сперва хотел знать, помогать ли вам. Теперь вижу, надо, но — не смогу. Неловко получилось.
«И как это понять? Пастор Шлаг шел на контакт, но в последний момент… Или здесь подслушивают? В принципе, при местной технике… или по губам… Но зачем тогда здесь? Или намекнуть, что в другом месте?»
— Да, вы правы. Я должен сам прийти в храм.
— Я не это имел в виду. Совсем не это.
— А что?
— Сейчас не могу этого сказать. Буду за вас молиться…
— Простите, у вас спичек не найдется?
Голос капитана Брусникина застал Виктора, когда он спускался по деревянной лестнице причаховского заведения, нервно похлопывая ладонью правой руки по монументальному поручню перил, выкрашенному в красно-коричневый цвет, словно сиденье школьной парты.
— Так я же не курю.
— Ах да, совсем забыл. Простите, — извинился капитан, и полушепотом добавил: — Батюшка — человек охранки. Сообщает о преступлениях против государя.
Виктор пожал плечами.
— Сказал, что мне надо помочь, но он не сможет. Это что-то значит?
— Не знаю… — ответил капитан, и уже громко произнес: — Да вы не беспокойтесь. Половой принесет закурить, — и быстро поднялся по лестнице.
Навстречу ему спускалась молодая пара: мужчина в путейской форме с фуражкой и дама с ямочками на щеках, слегка приподнимавшая свободной рукой подол бело-розового, как крем на пирожном, платья. Виктор услышал слова:
— Я уже договорилась с Евгений Палычем: осенью, когда Машенька пойдет в гимназию, он возьмет меня на службу.
— Ну почему нельзя что-нибудь надомное, я не понимаю? В конце концов, с чего ты взяла, что меня куда-то отправят? Может, прикажут здесь наладить ремонт бронепоездов или паровозов. Не всех же в эти колонны особого резерва.
— А если пошлют, что нам делать? Серафима Никитична говорит: в войну все будут экономить и с надомной не выручишь. Зато со службы мужчин мобилизуют и будут места…
«Господи, они хоть представляют себе, что такое война?» — подумал Виктор. «А в самом деле, что такое здесь война? И что такое война для нас?»
