Этот хоть задумывается, в отличие от Альтеншлоссера из рейха, подумал Виктор. Интересно видеть человека, в котором уживается сразу Жеглов с его «Вор должен сидеть в тюрьме» и Шарапов с его жаждой соблюдения писаного закона. Живая общественная целесообразность и ее устои. Отними устои — и все будет, как в Сомали, когда все решает штурмовая винтовка. Отними живую целесообразность — устои перестанут поддерживать, ибо они никого не защищают, и снова будет Сомали. А может, Жеглов и Шарапов на самом деле есть в каждом человеке, и их вечный спор — внутренний диалог?
А ведь тут есть и те, что не задумываются, подумал Виктор. И что с ними делать? Топить в море? Или они будут топить в море?
— Я рад, — дипломатично ответил он, — что в тайной полиции есть люди, которые задумываются, как защитить права человека.
Веристов пожал плечами.
— Вы не знаете, что Третье Отделение было учреждено как раз для того, чтобы защищать права человека?
— Понятия не имел. От кого же?
— От царских сатрапов.
— Это что, альтернатива?
— Даже не пропаганда. Ввиду обширности Российской империи государь ей практически не управлял. Как и у древних персов, все решали назначенные на места начальники, которые поворачивали закон, как им вздумается. Возникла необходимость в аппарате, который бы представлял власть царя на местах, и давал возможность простому, не имеющему власти человеку обратиться прямо к государю. Император Николай поставил основной задачей Третьего Отделения защитить обывателей от произвола чиновников, выявлять взяточников и казнокрадов. Вы помните, кто появляется у Гоголя в последнем действии «Ревизора»? Жандарм. В городе все повязаны круговой порукой, кроме одного — жандарма. Но среди прочих обязанностей Третьего отделения была еще и цензура, поэтому многие наши писатели и поэты не жаловали это ведомство вниманием. Хотя не все — господину Тютчеву, к примеру, его служба на поприще цензуры не мешала свободе мыслей и творчества почему-то.
— Так ему и жизнь в Германии Россию любить не мешала.
— Вот видите. Конечно, и недостатки были, зачем скрывать… Кстати, а как у вас в искусстве показывают наше ведомство?
Не найдя ничего лучшего, Виктор корото пересказал содержание комедии «О бедном гусаре замолвите слово».
— Я так и знал, — хмыкнул Веристов, — ваш Рязанов, возможно, гений синематографа будущего, не спорю, но мировоззрения у него, как у нигилиста прошлого века. «Честный русский не может быть другом правительства»… Он все перевернул. Для проверки полка не надо было устраивать идиотских провокаций, надо было помочь местному отделению. Разбирать жалобы обывателей, укрепить агентуру, наладить информирование о делах в полке, настроениях, разговорах. Судя по вашему рассказу, вместо усиленных занятий боевой подготовкой перед войной, гусары предавались безделию, погрязли в пьянках и любовных шашнях, в расположении полка свободно шлялись проститутки — материалов для донесения в столицу более чем хватало. Но вместо исполнения своего служебного долга герой картины впутывается в роман с девицей, которая, к тому же, невеста одного из офицеров. Ну и артиста надо было сразу же освободить — видя справедливость, к жандармам сразу же потянутся обыватели, видя в них заступников. Вы согласны?
— Наверное, с точки зрения вашего ведомства, этот фильм выглядит именно так, — дипломатично ответил Виктор.
— Ну да бог с ним, с Рязановым, оставим его цензуре будущего. А что еще у нас вызывало ваше неприятие?
— Еще что тут в глаза бросается — это полицейский мордобой.
— Вы правы, — неожиданно согласился Веристов. — Это зрелище для новой цивилизованной страны непристойно. В течение ближайших лет все российско-подданные будут уметь читать и писать, и это само собой исчезнет.
— То-есть, бьют морду, чтобы стали грамотные?
— Неграмотность для новой цивилизованной страны непристойна.
Какая-то логика в этих словах была. Жуткая, средневековая, но — железная. В конце концов, в реале массовое рукоприкладство тоже прекратили, когда все стали грамотные. Грамотный накатает телегу.
— Что вас еще у нас возмутило с точки зрения коммунистической морали? С пьянством боремся, конечно, не методами чека, но сдвиги есть. Вы же видели в пасху — чинно, степенно, придет рабочий домой, опрокинет рюмочку, без всяких там массовых безобразий, как раньше. С проституцией начали бороться, но одних запретов тут тоже мало — надо поднимать нравственность. Пока публичные дома закрыли. Иконоборчество для борьбы с религией считаем неуместным, сперва надо невежество искоренить. Вы уж не обессудьте.
— Да что там, с этим у вас для восемнадцатого года более-менее. Вот свастика смущает. У нас ее фашисты использовали.
— Это вроде трикветра у вашего собрата по времени? Там это был символ Третьего Нашествия и попытки геноцида русского народа. Поэтому мы не используем трикветр.
Внезапная догадка озарила сознание Виктора.
— Изменения в их мире произошли после девяносто восьмого? — спросил он.
