Быть может, у него с Габино со временем все-таки появилось что-то общее.
Малкольм и Алек вместе с хозяином дома вернулись примерно через пару часов. К тому времени Габино успел разобраться с проблемами в погребе, и сейчас они с Эйком беззаботно поигрывали за столом в карты, пока хозяйка, увлеченная стряпней, то и дело косо на них поглядывала. Этьен вновь переполз на кровать и некоторое время увлеченно ковырялся в ране на ноге, перманентно тяжело вздыхая.
Телега у хозяина все же была, но в ходе длительного разговора выяснилось, что принадлежала она вовсе не ему, а деревенскому старосте. Малкольм и Алек, впрочем, к тому моменту успели переговорить и со старостой. В ходе небольшой перепалки, в которой без угроз, конечно, не обошлось, все пришли ко мнению, что, как бы то ни было, но нужды Церкви все же важнее нужд крохотной деревеньки, а потому телега немедленно отошла в пользование инквизиторов.
В сущности, если бы не ранение Этьена, без телеги и всей связанной с ней волокитой вполне можно было бы обойтись, в чем Габино не преминул упрекнуть Эйка. Тот, впрочем, на все замечания в свой адрес реагировал одной только усмешкой, перманентно пренебрежительно поглядывая на Этьена. Этьен, в свою очередь, особого внимания на это не обращал. Его раны вновь начали ныть, а от ментальных усилий, направленных на подавление боли, перед глазами у него периодически мутнело.
В итоге хозяин пусть и со скрипом, но все же соизволил поделиться с командой некоторым провиантом, поэтому трогаться в путь решили немедленно. Ситуацию, правда, несколько осложнял Этьен: идти сам он не мог, поэтому Габино как самому крупному члену команды пришлось тащить того на себе.
Солнце уже начинало клониться на бок к тому моменту, когда они вышли из дома. На скрипучую старинную телегу навалили несколько овечьих шкур и скромных сумок с продовольствием; запрягли ее лошадью, на которой Этьен давеча пытался сбежать. Через несколько минут практически все уже были готовы к отбытию. Этьен, впрочем, в число таковых не входил.
Когда Габино попытался поднять его с кровати, тот свалился на пол. Стоило ему только опереться на больную ногу, как повязка на ней тут же начала пропитываться кровью. Сам он, осунувшийся и бледный, как перина, пребывал едва не в полусонном бреду; изо рта у него доносились только бессильные хрипы и несвязные извинения в адрес Габино. Тот, кажется, особого внимания на это не обращал, и когда ему все же надоели попытки поставить Этьена на ноги, он просто закинул его себе на плечо. Этьен, впрочем, отреагировать на это более-менее внятно уже не мог.
Он погружался в сон. Очертания предметов вокруг него расплывались, приобретали формы из другого места и времени. И острая боль в животе от впившихся в него деталей чужого нагрудника, и слабое свечение солнца, отражающееся от окон дома, и запах пропитывающей повязки крови — все уносило его в прошлое. Но более всего прочего — голос Габино:
— Тоже мне, настоятель. Перегаром ты пасешь не хуже любого пропойцы.
Деревенский дурак, подумал Этьен перед тем, как отключиться. Все тот же деревенский дурак.
***
— О-о-о, — раздался из-за спины голос, — надо же, жив еще! Я-то думал, ты как раз из тех, кого в первой же стычке выкашивают. Ну, это надо отпраздновать. Каши хошь?
Этьен не отвечал. Подобрав колени к груди, он сидел у самого края лагеря с того самого момента, как они встали на привал. Солнце давно уже село, а потому неудивительно, что как следует лица Этьена Габино разглядеть не сумел.
Из-за последовавшего далее молчания он, впрочем, не растерялся, толкнув Этьена в плечо свободной рукой и как ни в чем не бывало усевшись рядом.
— У нас в деревне, где я жил, таверны не было, — начал Габино, запуская в рот ложку каши, — поэтому на всякие гулянки ездить приходилось в соседнюю. Вот на какой-то ярмарке мы с местными так, значит, надрались, что в конце концов с кулаками друг на друга полезли — уж не припомню, из-за чего. Один парень мне тогда так шибко морду надрал, что я пару недель еле разгибаться мог. Ну, мы с ним вот на днях как раз в лагере пересеклись, я на него гляжу, думаю, мол, такого и об лед не расшибешь, свидимся, значит, еще. А сейчас в его взвод зашел, ну, поспрашивать, где он там, а его, как оказалось, и в живых нет уже… Странная штука, да?
Габино тяжело выдохнул. Молчание длилось еще несколько мгновений, пока Этьен наконец не поднял голову.
— Слушай, Габино, — равнодушно сказал он, — неужели у тебя в лагере нет других знакомых дебилов-крестьян помимо того мертвого парня, раз ты так уперто ко мне клеишься?
Рука Габино с поднятой ложкой замерла в воздухе. Пару секунд он неотрывно глядел на Этьена, но его взгляд не казался суровым. Только лишь любопытным.
— Ого, — выдохнул он через мгновение, отставив миску с кашей в сторону, — а ты парень с норовом, я погляжу. Умер кто-то?
— Ты понимаешь, что своей настырностью ты только раздражаешь?
— Боже, приятель. Ну возьми да и набей мне морду, раз так бешу. У нас, знаешь ли, дебилов-крестьян вопросы только так и решаются.
