По деревянному тротуару застучали сапоги, раздались голоса, и Мартин увидел, что ведут очередного пленного. На вид не старше тринадцати лет, руки связаны спереди, а один из конвоиров нес сверкающий латунью горн. На разодранном в клочья френче юного трубача можно было разглядеть эмблемы частей генерала Бенхамина Аргумедо[49]. Паренька нашли в хлеву, где он прятался, зарывшись в кучу соломы. Он старался держаться прямо и с достоинством, невзирая на пинки, однако округлившиеся от страха глаза беспокойно бегали, отыскивая хоть одно сочувственное лицо.
– Да он же совсем сосунок, – сказала одна из женщин за столом.
– Однако же успел повоевать, – глумливо ответил Сармьенто.
Он говорил с расстановкой, медленно, потому что от выпитого язык у него заплетался. Белки желтоватых глаз помутнели, налились кровью. И он не спускал их с Мартина, как только обнаружил его присутствие. Казалось, все делается ради него.
– Да какой там… – настаивала женщина. – Ребенок же еще…
Сармьенто приказал спустить с пленного брюки. Мартин уже был знаком с этой процедурой.
– Срам осмотрите, – приказал индеец. – Если опушен, значит этот малый уже дорос до стенки.
Под смешки присутствующих горниста раздели. Тот пытался прикрыться связанными руками.
На лобке были волосы.
– В расход!
Он продолжал сверлить Мартина взглядом. А у инженера вдруг словно что-то щелкнуло. Опасное сочетание усталости, пресыщения и ярости вытеснило всякое благоразумие.
– Это зверство, – сказал он. – Одно дело – убивать в горячке боя, другое – так.
Сармьенто, уже поднесший было ко рту бутылку, замер, как гремучая змея при виде добычи.
– Вы чего лезете, куда не просят? – выговорил он наконец.
– Права не имеете!
Индеец, кривя рот в спесивой ухмылке, ответил:
– Право у меня в штанах!
С этими словами он поставил бутылку на стол, выхватил револьвер и выстрелил горнисту в лицо – так внезапно, что его конвоиры отпрянули в испуге. Вскрикнули женщины, а горнист рухнул навзничь. Струя крови потекла по настилу и закапала на тротуар.
– Сволочь, – не сумел сдержаться Мартин.
Индеец посмотрел на него, будто не веря своим ушам:
– Что ты сказал?
Переход на «ты» сделал угрозу еще более явной, но Мартин справился с собой. Отступать было некуда, и он повторил бранное слово:
– Я сказал, что ты сволочь.
Почти осязаемая тишина, воцарившаяся после этого, с полным правом могла называться «мертвой». Сармьенто после своего выстрела еще не успел убрать револьвер в кобуру. Тот лежал на столе, среди бутылок, а индеец посматривал на него в нерешительности, словно прикидывая, как быть. Мартин сообразил, что он не настолько пьян, как кажется, и в первую очередь его интересует, что́ потом говорить в свое оправдание. И понимает, что загнал себя в угол.
– Это еще кто? – спросил один из мексиканцев.
– Гачупин, который бранится и суется не в свое дело, – ответил Сармьенто.
– Генерал Вилья не любит испанцев, – подал голос еще один из сидевших за столом.
– Я тоже. – Взгляд индейца возвещал гибель. – Они якшаются с богачами и предают революцию.
Мартин в растерянности огляделся. Он не знал никого из этих людей. И дотронулся до латунных шпал на воротнике:
– Я лейтенант из Северной дивизии.
Сидевшие за столом растерянно переглянулись, а потом дружно перевели глаза на Сармьенто. Тот мотнул головой и показал зубы в змеиной улыбке:
– А я капитан и плевать хотел на всех лейтенантов, мать их дери… Разоружить его!
Мексиканцы замялись, и последовал окрик:
– Разоружить, я сказал!
Тогда один вырвал у Мартина из руки поводья, а второй вытащил из кобуры револьвер. Они двигались неуклюже и смердели перегаром, дымом, грязной одеждой. Инженер не сопротивлялся.
– Ну что, Сармьенто, наконец-то дождался ты своего шанса? – с горечью сказал он.
– И будь уверен, я его не упущу. – Индеец показал своим на проулок. – Уводите!
– Ты не можешь это сделать.
– Еще как могу.
– Генерал Вилья тебя повесит.
– С генералом мы поладим. – Он снова ткнул пальцем в сторону проулка. – Убрать предателя!
А в проулке пахло смертью. Смертью, уже настигшей других и грозившей ему: в слабом свете фонаря вповалку громоздились трупы, и Мартин чувствовал, как вязнут ноги в кровавой тине. При других обстоятельствах он со свойственным ему рациональным любопытством, управлявшим каждым его деянием и каждой мыслью, – хоть иногда и поступал по наитию – проанализировал бы свои поступки. Но сегодня ночью, в последний свой час он был слишком утомлен и слишком растерян, чтобы неизбежное – или неминуемое – привело его в смятение. Все это казалось каким-то кошмарным нелепым сном, из пелены которого надо было выпутаться любой ценой. И сейчас представлялось, что смерть – средство не хуже любого другого. Свалиться и наконец отдохнуть.
