Тщательно протерев ветошью затвор, Гарса присоединил ствольную коробку. Потом закрыл крышку и взглянул на Мартина, который шомполом с намотанной на него тряпочкой чистил ствол своего винчестера.
– Сегодня уж не пригодится.
– Мы в Мексике, – ответил инженер и, зажмурив один глаз, проверил чистоту ствола на просвет.
Положив его на стол и начав сборку, он вдруг поймал на себе взгляд Гарсы.
– Что такое, майор?
– Да ничего… Просто смотрю и дивлюсь, как же ты изменился.
– К лучшему или к худшему?
– К лучшему, конечно. – Гарса протер свое оружие тряпкой и добавил: – Вспоминаю, как мы с тобой познакомились.
– «Банк Чиуауа», – сказал Мартин.
– Именно.
– И бедного дона Франсиско Мадеро.
– Убитого этими гадами.
Майор продолжал приветливо разглядывать Мартина, и тот заметил, что и майор изменился со времен Сьюдад-Хуареса: голова и усы стали совсем седыми, а шрам теперь терялся среди морщин, во всех направлениях пересекавших бронзовое лицо. Но сильней всего сказалось время на выражении его глаз. Теперь в них застыла усталая покорность судьбе.
– Ты был тогда совсем юнец по виду… – пустился он в воспоминания. – Живой такой… Все тебе интересно, во все нос совал…
– А теперь?
– Не умею тебе сказать, но знаю то, чего не говорю.
– Я твой друг?
Майор взглянул на него с упреком, словно этот вопрос был для него обиден:
– Ты, парень, мне больше чем друг… Ты мне как брат.
– Это честь для меня, майор.
– Это правда. Вот ты сидишь тут, не ломаешься, не выделываешься, чистишь оружие, будто ничем другим в жизни не занимался. Мексиканец на все сто. Я видел, как ты дырявил шкуры федералам в Торреоне, в Тьерра-Бланке, в Охинаге… И как сцепился с Сармьенто из-за этого сопляка-горниста, которого я бы тоже пристрелил, глазом не моргнув.
Он в последний раз протер тряпкой карабин. Потом собрал патроны, горкой лежавшие на столе, и стал по одному вгонять их в обойму.
– Иные все в толк не возьмут, как это человеку с твоим образованием, с твоими умениями может нравиться такая жизнь. Что ты с нами просто потому, что тебе это нравится.
Мартин улыбнулся:
– Это трудно объяснить.
– Да я и не прошу тебя ничего объяснять.
Майор продолжал свое занятие. Но вот снова поднял голову:
– Ты позволишь сказать тебе кое-что по секрету?
– Ну разумеется.
– За те три года, что прошли со дня нашей встречи в Хуаресе, ты стал настоящим мужчиной… Бойцовым петухом. Удальцом, который, как у нас говорят, не заробеет первым отведать, каков на вкус черный сапоте. Которому и тайну можно доверить, и жизнь свою.
Польщенный Мартин молча улыбнулся. Гарса вставил все шесть патронов и положил карабин на стол.
– И ты не из тех, кому так и тянет сказать: «Не пыжься, дыня, я тебя косточкой знавал». Совсем не из тех. Умеешь себя с людьми вести и себя с ними правильно поставить. И потому тебя люди любят, по плечу хлопают, а начальство ценит – вон лейтенантские шпалы навесило… Моя Макловия говорит, что ты и в полковники можешь выйти. И я с ней согласен.
Мартин взглянул на сольдадеру, продолжавшую что-то шить вместе с другими женщинами.
– А мне кажется, она меня недолюбливает.
– Вот тут ты ошибаешься. Моя старуха манерам, как сам видишь, не обучена, она женщина простая. Однако очень даже отдает тебе должное. Однажды сказала, что если бы я откинул копыта, ты единственный из всех этих вшивых оборванцев, с кем бы она стала жить. Разве не помнишь?
– Забыл сразу же. Не хотел обижать тебя, майор.
Гарса вытер замасленные руки тряпкой:
– Что же тут обидного? Я вот ее понимаю.
В этот миг Макловия крикнула сержанту, чтоб прекратил терзать гитару, потому что больше мочи ее нет слушать. Сидевшие вокруг него рассмеялись, а сам Твоюжмать с грехом пополам извлек несколько аккордов из «Иезуита в Чиуауа».
Мартин смотрел на Макловию. И на миг она подняла голову, встретилась с ним глазами, а потом опять склонилась над шитьем.
– А она всегда была такой суровой?
– Всегда.
– А почему вы ребенка не завели до сих пор?
– Сам понимаешь, не такое сейчас время, чтоб с малым дитем барахтаться во всем этом…
Мартин тем временем собрал и зарядил свой винчестер. Вставил на место шомпол, собрал в пенал принадлежности для чистки.
– Так ведь по всем приметам дело к концу идет, – сказал он. – Говорят, Карранса спускается к югу, а Сапата движется на Куэрнаваку. А еще говорят, что Северная дивизия пошла бы на столицу, если бы меж Вильей и Каррансой не возникли нелады. Карранса завидует его успехам и опасается, как бы его не вышибли из его кресла.
– Посмотрим, правдивы ли эти слухи и кончится ли когда-нибудь это кровавое безобразие. Сколько раз я обещал моей Макловии, что будет у нас свое ранчо и заживем наконец как люди… А я ничего ни у кого не прошу, но неужели же я не заслужил после стольких боев и мытарств? А? Как считаешь?
– Разумеется, заслужил.
– И потом, если это дело затянется, не знаю, что скажет народ. Не верится, что были времена в начале революции, когда мы входили в деревню и все жители кричали нам «ура!» и встречали музыкой… А теперь, как явимся, никто и не взглянет…
– Как говорится, майор, свой предел всему положен…
