Когда ему приказали остановиться на вершине этой горы трупов, он с удивлением понял, что не чувствует страха. Но не было ни задора – ему было безразлично, как вести себя, чтобы не упасть в глазах своих глупых палачей, – ни даже равнодушия. Душу заполняла новая, незнакомая до сих пор печаль. Ему много раз случалось бывать на краю гибели, но неизменно в бою, под открытым небом, и он сам распоряжался своей судьбой, сам совершал поступки, поставившие его на этот край. А вот сейчас, в дрожащем свете керосинового фонаря, смерть, исчезновение всего и вся, порождала глубокую печаль – запредельную, безутешную, безмолвную, – которая долгими немыми рыданиями, не находившими себе выхода, накатывала из груди к горлу и к глазам. Я умру сейчас в этих гнусных потемках, в глухом углу этого мира, а убьют меня люди, чьих имен я не знаю, чьи лица я видел лишь мельком. И все, что еще могло бы случиться в моей жизни, уже не случится никогда.
Его пинком развернули лицом к стене, и, упершись в нее ладонями, он заметил на поверхности следы пуль. Твердый и холодный ствол маузера прикоснулся к его затылку. Когда выстрелят, мелькнула в голове нелепая мысль, я упаду вперед и ударюсь лицом о стену. Мне будет больно. И, готовясь принять неизбежное, Мартин очень медленно наклонил голову, закрыл глаза, напрягся всем телом в ожидании удара пули. Он много раз слышал, что в этот высший миг в голове проплывают картины прошлой жизни, но сейчас убедился, что это не так. И думал лишь о том, как бы, умирая, не стукнуться лбом о стену.
Он ждал выстрела, а его все не было. И Мартин не сразу обратил внимание на то, что позади одновременно звучат несколько голосов. Чего они тянут, подумал он, меня уже ноги не держат.
– Ну давайте же, мрази, стреляйте! – крикнул он, потеряв терпение.
Но никто не стрелял. Голоса за спиной не смолкали, но звучали глухо, как через плотную ткань. Потом чьи-то руки ухватили его за плечи, рывком развернули спиной к стене – и его помраченному взору предстал майор Хеновево Гарса.
Лучи утреннего солнца пока еще ложились горизонтально и через окно освещали грубое лицо Панчо Вильи. Без пиджака, но с пистолетом на боку, с еще влажными после недавнего умывания волосами, он сидел в столовой дома, где расположился его штаб. По стенам висели зеркала, картины, маркетри, а генерал серебряной ложкой ел атоле из кукурузной муки с корицей, уделяя своему завтраку гораздо больше внимания, чем людям, стоявшим с другой стороны стола на сверкающем паркете. Среди них был и Мартин, а кроме него – Сармьенто, Хеновево Гарса и юноша по имени Луис Агирре, личный секретарь генерала. Время от времени тот поднимал голову, молча оглядывал посетителей и продолжал трапезу. Наконец он доел, утер губы накрахмаленной белой салфеткой и откинулся на спинку стула.
– Вот прямо даже не знаю, какого беса я не приказал расстрелять вас всех… Вы что, полагаете, у меня посерьезней дел нет, кроме как разбирать ваши дрязги?
– Генерал, он меня прилюдно оскорбил, – сказал Сармьенто.
Вилья перевел взгляд на Мартина:
– Ну, дружище, как ты это объяснишь?
– Он перешел все границы, генерал. Убивал пленных без разбору и без необходимости.
Вилья поковырял в зубах. Потом отвернулся и сплюнул на пол.
– Насколько мне известно, эта рожа бандитская выполняет приказы – мои и сеньора Каррансы, первого вождя нашей революции: капралы, сержанты и офицеры федеральной армии и «колорадос» в любом звании подлежат расстрелу на месте. И ты это знаешь не хуже других.
– Он убил мальчишку-горниста, почти ребенка.
Вилья ехидно взглянул на индейца:
– Твою же мать, Сармьенто… Ты уже за детей принялся? Делать, что ли, нечего? Мало тебе настоящих врагов?
– Да он же был из этих, генерал… – возразил индеец. – Из «колорадос». И совсем не ребенок: где надо – оброс уже. И если по годам сгодился дудеть в войсках Ороско, значит мог и лишнюю дырку заполучить.
– Но, кроме того, ты ведь хотел инженера рядом положить?
– Я же говорю, генерал: он меня прилюдно оскорбил. Обозвал непристойно.
Вилья поморщился:
– А-а, вот это нехорошо. Некрасиво. Сквернослов какой… Но знаешь ли, мужчины такие дела решают с глазу на глаз, сами, а не расстреливают чужими руками.
– С вашего разрешения, генерал… Если бы Твоюжмать не поспел меня предупредить, инженера бы кончили прямо там, – вмешался Гарса.
– Это кто еще такой?
– Один из моих сержантов – он проходил мимо и узнал Мартина. И побежал за мной. Успел.
Вилья хмуро улыбнулся и подмигнул Мартину:
– Считай, сегодня вечером ты второй раз родился, инженер. Можешь дважды в году праздновать. – Он уставился на Мартина, явно желая что-то добавить. – Мне докладывали, что вчера и раньше ты дрался как должно.
Мартин выдержал его взгляд.
– Делал что мог, – просто ответил он.
– И хорошо сделал, судя по всему. Разве нет? Сказали, ты взорвал пути перед эшелоном федералов… Поздравляю.
– Спасибо, генерал.
– Не за что. Ты единственный гачупин, который пришелся мне по душе… Но вот что я тебе скажу, дружок. Ты ведь в Северной дивизии не первый день, знаешь, стало быть, что тут к чему.
