Я в Хельсинки, на улице Маннергейма, ищу музей современного искусства. Я – музыкант и ничего не понимаю в этой художественной практике. Тогда почему я здесь, в чужой стране, на незнакомой улице? Потому, что я не люблю мертвецов. Посмотри, брат, на художников, тех, что по старинке рисуют картины. Они мерзнут на Старом Арбате и рисуют понятную, статичную старину. Посмотри на них и на нас, брат! В русских гитарах кончилось электричество. Рок-н-ролл перекочевал в галереи. Поэтому я здесь.
Улица многолюдна. Люди идут и идут, а посередине голые чугунные кузнецы машут молотами. Такая скульптура. Мой убогий инглиш не понадобится. Итак, ясно, что музей экспериментального искусства где-то рядом. Я прав, вот он: без углов и с неровной крышей стоит рядом с конным фельдмаршалом.
На первом этаже – поле с гипсовой пшеницей и пластмассовая волна. На втором – скульптура женщины из гипса. На ее голову проецируется изображение лица. Кажется, что она шевелит бровями, двигает щеки, открывает рот. Мертвая статуя с подвижным лицом. С живым лицом. Как тебе такая Галатея?
У входа в третий этаж нужно снимать обувь. Третий этаж – одна большая инсталляция. На полу ковер – на потолке экран. Люди лежат на полу и смотрят в потолок. Я тоже ложусь.
Обычно, если в инсталляциях бывает звуковое сопровождение, то это вой, стон или писк. Здесь, наоборот, приятные звуки, почти фоновая музыка.
На экране большая голая женщина. Женщина молода. Она лежит в воде среди зеленых листьев. Камера подробно исследует ее тело. Вот над зрителями навис гигантский, на весь потолок сосок. Видны поры кожи и волосы. Волосы – это, на самом деле, маленькие светлые волоски, пушок вокруг соска. Их бы вовсе не было видно обычным зрением. Но съемка идет с увеличением, и волоски кажутся жесткой проволокой, красные точки на коже – пятнами, а пупок – огромным кратером.
Вот на экране межножье. Здесь, в рыжей жесткой шерсти, большие прозрачные капли. Бедра женщины погружены в воду. Ступни ее покрыты корнями растений. Тех самых, что на поверхности имеют зеленые листья.
Угол съемки меняется, теперь видоискатель поднимается над женщиной. Она уменьшается в размерах, она лежит в зеленых листьях, широко раскинув руки.
Женщина розовая, а вокруг болотная вода и зеленые листья.
Я лежу под ней на ковре. Смотрю на ее соски, веснушки, родинки, волоски, ногти. Мне хорошо.
Я смотрю на женщину, при этом мое кровяное давление в норме, пульс низкий, дыхание ровное, в паху все спокойно. Женщина голая, а я не возбужден.
Инсталляция называется «Homo sapiens». Человек.
***
Ответа нет. День, другой, третий, молчит братан, молчит друг моей ушедшей студенческой юности. Где-то ищет свой рок-н-ролл, свою правду. Пишу ему снова.
Полупустые вагоны бьются друг об друга. Много шума.
Сижу на деревянной скамейке в электропоезде. Осень. За окном голые деревья, гаражи и заборы.
Вот я на платформе подмосковного поселка. Воздух влажен.
Трехэтажный дом на Рабочей улице. Хозяин квартиры, в которую я иду, был рабочим. Когда я здесь жил, я тоже был рабочим. Здесь живут только рабочие и собаки. Собаки бегают по пустырям и лают на рабочих. Рабочие отбиваются от них и кидают камни. Это оттого, что животные не любят пьяных.
В квартире пахнет мочой. Хозяин – инвалид. В нем сто сорок килограмм живого веса. Он еле носит свою тушу из комнаты в комнату. Его ежедневный маршрут: кровать – холодильник – унитаз.
Я здесь, чтобы менять ему трусы.
Я здесь потому, что жена хозяина – моя родственница.
И еще я здесь, потому что обязан родственнице – живу в ее московской квартире.
И все-таки, зачем я здесь?
Я сижу в прихожей – привыкаю к запаху. В спальне надсадно скрипит кровать. Хозяин поворачивается:
– Любкаааа… Любка!
Захожу в комнату, говорю:
– Это не Любка, это я.
– А где Любка?
– К матери уехала.
– Когда Любка приедет?
– Послезавтра вечером. Есть хочешь?
– Сколько время?
– Десять.
– Утра или вечера?
– Утра.
– Может, вечера?
– Нет, утра.
– А почему темно?
– Осень.
– Ох, – хозяин поворачивается и с большим трудом садится. Его живот расплывается по кровати, груди расплываются по животу, подбородок – по груди.
Я подхожу и беру обеими руками его локоть. Хозяин начинает вставать, и часть его веса переносится на меня. Если не удержу, упадем оба. Но хозяин встает и упирается руками в стену.
– В туалет?
Хозяин кивает.
–Пошли.
Мы идем.
Мочиться, как все мужчины, хозяин не может – мешает живот. Поэтому мы подходим как можно ближе к унитазу, и хозяин просто расслабляется. Когда струя ослабевает, моча стекает на пол по его ногам. Потом я вытираю его ноги полотенцем, и мы идем обратно. Стонут пружины матраса. Хозяин ложится.
