Коридор привел нас в широкий зал с прямоугольными колоннами. Оставалось лишь пересечь его, войти еще в одну массивную дверь и спуститься на лифте на нижний уровень. Там, знал я с уверенностью самого убежденного провидца, мы должны были найти… что? Танарана? Компьютер Кхарна? Я слышал, что суперкомпьютеры работают в холоде, а в вагончике, на котором я ездил в тронный зал Кхарна, было очень холодно и темно.
– Адриан…
Что-то в голосе Валки заставило меня обернуться. В желтом освещении она выглядела очень бледной, рот был полуоткрыт и обращен к потолку. Я был так увлечен продвижением вперед, а вдобавок уже видел этот зал, что вся необычность и весь ужас этого места даже не бросились мне в глаза. Я посмотрел туда, куда смотрела Валка, и обнаружил то, что должен был обнаружить. Стеклянные, похожие на фрукты сосуды размером с саркофаг свешивались с резных арок, которые тянулись между колоннами, подобно ветвям каких-то богомерзких деревьев. Мы попали в другой сад.
– Это… – Валка потеряла дар речи.
– Дети, – с уверенностью закончил я.
Каждый ребенок был погружен в розоватую жидкость, и все они, от эмбрионов до эфебов, были с помощью трубок и электродов присоединены к неким неизвестным мне устройствам. Все дети были разными: мальчики, девочки, бледные, смуглые и бронзовокожие. Черноволосые, светловолосые, рыжие, как пламя. Среди них не было двух одинаковых, но я все равно знал, что они – это он. Сказав это, я вздрогнул, ведь копирование плоти было одной из Двенадцати скверн. Смертным грехом.
– Сагара? – спросила Валка, и меж ее бровями вновь появилась морщина. – Откуда вы знаете?
Я настолько потерялся в мыслях, блуждавших в моей голове, что не сразу ответил:
– Чувствую.
Но я не сомневался, что прав. Если легенды не врали – а они не врали, – то Кхарну Сагаре было почти пятнадцать тысяч лет. Сколько это жизней? Сколько поколений? Сколько тел он примерил? Над нами готовилось к рождению тело девочки не старше двенадцати лет. Иглы вроде тех, что торчали во мне после ограбления в начале пути на Мейдуа, виднелись у нее под кожей. Их были десятки. Они вязали мышцы, подготавливали мягкие ткани к тому дню, когда тело понадобится хозяину. У нее была такая же бронзовая кожа, как у самого Кхарна, такие же высокие скулы. Рядом мальчик помладше унаследовал крутой лоб и черные волосы Вечного, хотя кожа его была не бронзовой, а кофейного оттенка. В лицах этих детей я видел тени, эхо человека на троне и вспоминал торговцев плотью со станции «Март». Я вздрогнул. Казалось, передо мной вовсе не дети, а набор черт – генов. Разрозненные детали человека, нескладно играющие его симфонию, повторяли и изменяли мелодию столько раз, что она давным-давно потерялась в какофонии.
– Это не он, – сказала Валка. – Это его клиенты.
Я знал, что она ошибалась, но желания спорить не было. Клиентов он выращивал там, где мы уже были, рядом с комнатой с обелиском и кровоточащими статуями. Там, где были общежития и другие удобства, ведь дети вроде барона Кима и герцога Милинды получали полноценное воспитание, а не дожидались, пока их сорвут с дерева, как вишни. Подойдя к ближайшему сосуду, я взглянул в лицо бледного ребенка – еще даже не сформировавшегося младенца. Какой же он крошечный! Его глаза были большими, невидящими, похожими на желе. Но я уже разглядел в них черноту, ту самую, что и в глазах демониака Кхарна. Среди древних викторианцев, в честь которых названа моя констелляция, существовало поверье, что на сетчатке глаза отпечатывается последнее, что видел человек, и что оптограф может извлечь это изображение, чтобы прояснить обстоятельства смерти бедняги. Я задумался о том, какую картинку можно найти в глазах, которые еще ничего не видели.
Мысль была абсурдной и становилась тем абсурднее, чем сильнее я чувствовал, что нам пора двигаться дальше. Что бы со мной ни происходило – и что бы уже ни произошло, – мы по-прежнему находились в чреве дворца Вечного. Я отвлекся от изучения плода и жестом позвал Валку за собой.
Не успел я это сделать, как услышал, как низкий голос напевает:
Что-то странное было в этих словах, и я не сразу понял, что поют на классическом английском, древнем языке схоластов и мерикани.
– Что это? – спросила Валка.
Я не помнил, знакома ли она с этим языком, и поднес палец к губам. Затем указал в другой конец зала – за грузовой лифт размером с танк.
– Осталось недалеко, – прошептал я, основываясь на видении. – Если все верно, то нам туда.
До выхода была добрая пара сотен футов, и я был твердо уверен, что нам не стоит встречаться с тем, кто пел эту старинную песенку.
