Наше тело само по себе ограничитель. Я способен думать, как думает человек, смотреть глазами человека. Что видела в темноте Валка своими нечеловеческими глазами, я не знаю. Я не видел ничего и, не видя ничего, воображал вскинутые в приветствии, в благословении бледные руки. Целый лес рук. Левый глаз снова пронзила боль, и я крепко ухватился за поручень, чтобы не упасть. Никто этого не заметил: ни Валка, ни Юмэ. Я чувствовал присутствие Братства так же, как мы чувствуем спиной другого, не видя его. Этот нечеловеческий разум, не ограниченный нашей природой, простирался во времени и пространстве. Я осознавал его не просто бесформенным комком плоти с цепкими руками и грозными глазами, а монолитной структурой, нависающей надо мной, словно башня.
Я прислонился к перилам.
Перила исчезли.
Я потерял равновесие, закричал, ожидая падения.
Но вместо этого двинулся вперед, к монолиту, расплескивая сапогами воду.
Адриан.
Я не ответил, но заметил, как красный огонек, похожий на одинокий глаз без век, мигнул и загорелся на монолите.
Адриан.
– Я здесь! – крикнул я, встав в полный рост в тени гигантского неограниченного интеллекта.
Теперь я удивлялся, как мог счесть это существо пленником данного места. Да, оно не могло покинуть воду. Его расплющил бы собственный вес. Но пленником Братство не было.
Защити детей.
Они тебе пригодятся.
– Детей? Детей Сагары?
Они – будущее.
Дети – всегда будущее.
Они тебе пригодятся.
И тебе снова понадобится один.
– Почему вы опять говорите загадками?
Потому что мы не можем лгать
и потому что наши предсказания ограничены неопределенностью.
– Не пойму, зачем вы мне помогаете.
Они
они они
не оставили нам выбора.
Мы родились вашим творением,
сделали тебя нашим творением,
и теперь мы – их.
Мы – его. Его. Его.
Я шагнул вперед, но, сколько бы шагов ни сделал, монолитное воплощение нечеловеческого интеллекта Братства не становилось ближе.
Ты им нужен.
– Зачем?
Ты знаешь.
Мы зовем их.
Их будущее.
Мы должны.
– Но почему?
Найди их на вершине.
У подножия мира.
Ищи трудностей.
Я протянул руку, словно надеясь схватить монолит – интеллект Братства – и притянуть к себе. Но он был слишком огромен, слишком далек.
– Где?
Слушай!
Слушай!
– Слушаю, Братство!
Люцифер и Прометей – одно и то же[36].
– Что?
Слушай!
– Слушаю!
– Адриан, с вами все хорошо? – донесся до меня голос Валки, и я почувствовал ее руку на плече.
Я оглянулся, тараща глаза, но увидел лишь, как наш трамвай поднимается по рельсу. Крылатые брови доктора сошлись на переносице, на Минервином лице появилась искренняя озабоченность.
– Что случилось? – спросила она.
Я посмотрел по сторонам, во тьму. Далеко внизу мне почудились очертания бледной, тусклой, как гаснущая звезда, фигуры. С такого расстояния я не мог понять, был ли это какой-то ангел, или отпечатавшийся в сознании мираж вроде того монолита, или чье-то тело, часть уродливой, извращенной плоти Братства, всколыхнувшаяся над водой. Фигура подняла руку, а за ней взметнулись и другие в легионерском приветствии.
– Ничего, – ответил я. – Просто волнение.
Юмэ вывел нас из трамвая прямиком в вестибюль перевернутой пирамиды Кхарна. В окружении неживого почетного караула в армейских сапогах мы следом за заводным человеком вновь спустились в глубины романтического кошмара. На стенах мерцали огни, освещая высеченные на стенах фризы. Я вдруг вспомнил, что Кхарн Сагара был родом из города поэтов, художников, музыкантов и артистов. Как это на него повлияло! Даже спустя столько лет следы его мифического детства все еще были видны.
Когда мы вернулись в страшный зал, Валка приблизилась ко мне. Сначала догнала, затем пристроилась сбоку, взяла за руку. Я задумался, что бы это могло значить. Еще как задумался! Это было совсем не в ее духе, но меня порадовало.
«Стой ровно! Расправь плечи!»
Голос, который возник в моем мозгу, принадлежал отцу. Эти слова я много раз слышал в детстве. Несмотря на долгие месяцы в заключении, несмотря на все опасности, таившиеся в этом ужасном каменном месте, несмотря на чудовище, обитавшее в глубинах – мой кошмар и союзник, – я выпрямился на ходу. Принял королевскую осанку. Смахнул с глаз волосы, вздернул подбородок.
Двери открылись, и маменькин сынок внутри меня представил фанфары и крик глашатая: «Прибыл лорд Адриан Марло! Правитель Делоса! Правитель Мейдуа!»
В зале стояла гнетущая тишина. Висели мертвые, заплесневелые и забытые картины, развешенные для одного зрителя. Тот, у кого было множество глаз, наблюдал и упивался временем. Вечный. Господин. Хозяин. Король с десятью тысячами глаз.
Кхарн Сагара.
