За внешним пологом меня ждало то, что я и ожидал. Три ствола автоматического карабина М-4 смотрели мне в грудь. И рядом стоял человек, на фуражке которого было три смотрящих вверх треугольника – знак сержанта сухопутных войск США. Три таких же треугольника должны были быть на значке в центре его груди, прямо на клапане замка куртки, но туда не падал свет, и там я рассмотреть ничего не мог, как не мог рассмотреть под курткой со стоячим воротником рубашку, на углах воротника которой тоже должны быть такие же треугольники.
– Гамарджоба, генацвале! – приветливо улыбнулся я.
Но ответной улыбки я не дождался. Сержант кивнул солдатам, мне тут же нацепили на руки наручники, отобрали автомат, и отодвинули в сторону. Сержант молча вытащил у меня из подмышки ноутбук, и с ним шагнул в палатку. Но вышел очень быстро. Уже без ноутбука. Должно быть, убедился, что хозяин палатки спит, а вор только один ноутбук и украл. Выглядел сержант в темноте спокойным и сурово-властным.
Он спросил меня о чем-то. Причем спросил слишком быстро, глотая окончания слов, что характерно для американского варианта английского языка. Естественно, у меня не хватило разговорной практики, чтобы понять вопрос. Я только понял, что он несколько раз как-то обозвал меня. Когда возникает необходимость, у меня всегда может не хватить практики. Тогда сержант кого-то позвал из темноты. К нам быстро подошел молодой парень откровенной кавказской наружности в форме грузинского пограничника. Пограничник посмотрел на меня, выслушал вопрос американского сержанта, и спросил сам:
– Ты кто такой? Какого хрена тебе здесь надо?
– Из России сбежал. В Грузию подался. В армии я служил. Прапорщиком. Складом заведовал. Разонравилось, а увольнять меня не захотели. Я сам взял, и ушел. Но с той стороны не пройти, там все менты обложили. Стреляют без предупреждения. Мне потом парень из местных объяснил, что здесь какую-то Резервацию определили. Никого не выпускают. Тогда я в Грузию пошел. У вас же, говорят, демократия.
– Грузинский пограничник недобро ухмыльнулся, и перевел мои слова.
Потом перевел новый вопрос сержанта.
– А полз зачем? Подкрадывался. Несколько часов ждал. Зачем в палатку забрался?
– Пожрать искал. – Я демонстративно проглотил слюну. – Отведите меня в погранотряд. Я с Дато Самхария знаком немного… Он поймет меня. Хотя бы накормит.
Я вовремя вспомнил, как назвал полковник Сорабакин командира грузинского погранотряда. В присутствии грузинского пограничника это давало больше шансов пойти из лагеря в нужную сторону, которая будет под контролем моего снайпера.
– I'll feed[18]. – сержант ответил, перевода не дождавшись, все, видимо, понял, нечаянно показав, что знает русский язык, хотя и скрывает это по какой-то причине. Потом вежливо улыбнулся мне, и неожиданно ударил размашистым боковым ударом слева. Сам он был человеком сухощавого телосложения, и его телосложение обычно дает склонность к нанесению прямых жестких ударов. А тут удар был боковым и преднамеренно, просто демонстративно размашистым. Таким, от которого любой спецназовец уйдет легким нырком с нанесением ответного удара даже двумя скованными наручниками руками. А дальше должны были уже работать мои ноги, бьющие хай-кики[19] в головы другим «матрасникам». Такие действия бывают отработаны до автоматизма. Я среагировал и на удар, и на ловушку за короткое время полета кулака. Нырять под бьющую руку не стал, и принял удар на себя, на свою голову. И неуклюже упал под ноги парням с карабинами. Упасть «уклюже», имея руки, скованные наручниками, сложно. Я упал, и даже сразу лицо скованными руками закрыл в испуге, ожидая, что меня будут дальше избивать. Но больше меня никто не тронул. Даже легкого пинка, к моему удивлению, не дали. Решили не «кормить» – жмоты. Сержанту только и требовалось узнать, умею ли я драться. Оказалось, не умею совершенно. Тогда он дал команду. И рукой показал направление. И пошел первым. Грузинский пограничник пошел с ним рядом. Меня же подняли за шиворот, и подтолкнули сразу тремя стволами в бронежилет на спине. Это оказалось совсем не больно. Бронежилет металлокерамический, и стволам, наверное, стало больнее, чем мне. Тем не менее, я послушно встал. Пришлось идти и не оборачиваться. Я знаю, как караульные не любят, когда задержанные оборачиваются.
