Солнце безо всякой жалости заливало острожек. Казаки морщились, поминали его худым словами, жаловались, что вино оказалось дурным. Прокисло, что ль?
Илюха, завидев Нютку, тут же подскочил к ней, сияя, словно яхонт. Встал рядом, попытался обнять, зашептал что-то ласковое – толкнула так, что чуть не упал в кучу собачьего дерьма.
– Ты чего? Тоже одичала…
Говорил он как-то иначе, с усилием. Нютка наконец поглядела ему прямо в лицо – до того все глаза отводила. Губа Илюхина, рассеченная добрым ударом, опухла. На щеке растекалась синева.
– Да кто ж тебя так?
Протянула было руку, да остановилась.
– Еще спрашивает кто! В полдень выезжаем. Торопись.
Он круто развернулся и пошел к своим людям. Те суетились, укладывали мешки, запрягали оленей в нарты и вели беседы с казаками. Вокруг царила суета, что всегда сопровождает отъезд большого обоза, людей и собак стало будто в два раза больше. Нютка так и не выглядела того, кто был ей позарез нужен.
Зато из толпы выскочил мальчонка в одной рубахе – вот кто больше всех заждался весны. И бойким шепотом начал:
– Я такое вчера слыхал! Нютка, ты даже не представляешь! Гость этот, в красных портах, про тебя срамное…
– Вечно ты сплетни собираешь.
Нютка тут же пожалела о своих словах, но мальчонка уже куда-то спрятался. Не вовремя обидела друга, ох не вовремя.
Порченая стала Нютка. Девичье, ему, Илюхе, предназначенное, отдала другому. Он сжимал кулаки да о том пытался не думать. Сейчас важней иное: уговорить, вернуть домой, выслужиться перед хозяином.
Да и Нютка стала иной, слаще. И взгляд с глубиной, с чертовщиной, и походка особая, манкая, и… Все стало особым, бабье-медовым, таким, что руки сами собою тянутся.
Скоро дотянутся…
Чуял Илюха, вспомнила его Нютка, вспомнила забавы да смех, и то новое, что появилось меж ними. Еще немного – и будет у него, Илюхи, все, о чем мечталось: девка сладкая, и приданое ее, и будущее, от коего дух захватывало.
Одна беда – страхолюдный казак. Как положил Нютку под себя, как сделал своей, того постичь нельзя. Не иначе, насилием.
Илюха поднял руку, тронул губу да щеку опухлую, отдернул, матюгнувшись во весь голос.
Прошедшим вечером, когда сидели Степановы люди и казаки Рябинова острога, Илюха, чуя за собой силу и правду, сказал:
– Миром не отпустишь – война будет. Мой хозяин всякое может: к воеводе жаловаться не пойдет, пищали возьмет да сам дочку заберет.
Казак промолчал, только глаза в него вперил, а калечный особо сверкнул. Ну и жуть!
– Сказывают про таких, как ты, – иной казак хуже разбойника.
– Ты помолчал бы, – оборвал его друг Страхолюдища, мужичок с редким волосьем.
– А чего? Была девка целая, стала дырявой, – усмехнулся Илюха.
А Страхолюдище помедлил, покрутил что-то в руке и, будто только услышав сказанное, подошел вразвалку к Илюхе и врезал ему по щеке, будто голову снести хотел. Степановы люди схватились за сабли – главного своего защитить надобно от поругания. Друзья оттащили Страхолюда подальше, а тот и не противился, будто ударил – и весь порох его закончился.
Тогда же десятник Рябинова острожка велел Илюхе уносить ноги поскорее, иначе может что худое выйти.
Будто нужны их советы.
– Ты Петра не видел?
– Где Петр?
Солнце приближалось к полудню. Нютка, отбросив всякий стыд, спрашивала у казаков, куда девался Петр Страхолюд. Каждый махал рукой куда-то в сторону, говорил: «Да тут где-то» – и забывал про нее. Что за пакость!
– Домна!
Она побежала за молодухой. Та выглядела довольной, на губах улыбка, длинные волосы разметались по шубке. Нютка не стала думать, отчего такие перемены, выпалила свой вопрос:
– Петра не видела?
– В башне угловой, поди, сидит, ворогов высматривает. Ты скарб-то собрала? Хотя чего тебе? Бедному собраться – только подпоясаться!
К Домне подошел молодой крепыш из строгановских людей, оборвал ее на полуслове, ухватил за бок: «Ай да баба, самый сок!» Она притворно громко ойкнула, покрутила головой, видно, чтобы понять, увидал ли их Афоня. Тем разговор и завершился. Домне было не до подруги: устраивала свою судьбу.
– Чего на той башне делать? Не разберешь, что в головах их творится. – Так Нютка ворчала всю дорогу, пока бежала к дальней башне, что выходила бойницами на густой лес. Оттуда не ждали угрозы, потому десятник редко выставлял там дозор.
Высокий порожек. Ступенька, вторая, десятая…
– Петр! Петяня, ты здесь? – Она впервые назвала его так, Петяней, и оттого ворохнулось сердце.
Башня молчала. Снаружи она казалась невысокой, приземистой, только Нютка запыхалась, пока взобралась наверх. Ужели Петра здесь нет?
Закончилась лестница, взору ее открылся бревенчатый пятачок, узкие оконца-бойницы, стропила, что подпирали крышу. Петр Страхолюд сидел, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Вдруг что случилось?
Нютка упала рядом с ним на колени, проверила жилку на шее. Бьется родимая. Уснул, измаялся.
– Поди отсюда, – сказал он.
– Не пойду я никуда. – Нютка села рядом.
Бревенчатая стена ладно подпирала спину, ноги требовали отдыха, словно всю ночь делала она невесть что, а не ворочалась с бока на бок.
– Поди, да подальше, – повторил он обидное.
