– Эй, Ромаха! – крикнул неугомонный Афоня. – В Верхотурье плывем третьего дня. Опять к Катаю в гости пойдем?
Ромаха ничего не ответил, уши его покраснели – стали ярче ворота рубахи. Петр не углядел в прошлый раз, как отправились казаки в сонмище да прихватили с собой мальчонку. «Мальчонку?» – тут же осекся он, вспомнив себя, что в шестнадцать лет казался себя зрелым да многоумным. И женок знал…
Ромаха – дело другое. То ли отец относился к нему, пока жив был, с большой сердечностью, спускал многое. То ли он, Петр, что-то недоглядел. Жалел остолопа, а надо было розгами охаживать.
– Девкам-то он понравился, – сказал Афоня уже Петру, будто нарочно пытаясь позлить. – Отпускать не хотели. Слышишь, велели опять приводить! – крикнул он с расчетом, что Ромаха услышит.
– Вы бы в грязь братца моего не окунали, – тихо, но твердо сказал Петр.
– Он и рад окунуться, – остановился Афоня.
И Петр, невольно подражая ему, тоже опустил косу и поглядел на братца. Да, вырос он. Почти мужик, высокий, ловкий. Разгорячился, рубаху снял…
– Не уймешь ты его, жеребца, – хмыкнул Афоня. – А с сынком-то своим… Стараюсь я да Домна моя изо всех сил… Ишь, нет пока, время не пришло.
– Дай-то Бог, – перекрестился Петр. – Сгребать надобно.
– Намокнет, отсыреет сенцо… Служба, будь она неладна, воли не дает. То на дорогу шлют, то тын возводим, то по инородцам бегаем… Как все поспеть!
– Воевода все… Наш-то Трофим и рад бы нам помочь…
И дальше говорили все об одном: о нескончаемой службе, о том вожделенном времечке, когда дадут им выдохнуть. Только оба знали: оно никогда не придет.
Дождь начался только к ночи. Бурные потоки обрушивались на крышу, грохотали, будто молотом по наковальне. Синеглазая жена тесно прижималась к Петру, шептала что-то испуганно. А он гладил ее темные волосы – по девичьей привычке она распускала косы. Касался длинной шеи, ласковой груди. И утешение нужно было ему, Петру Страхолюду, – последние седмицы жена не подпускала его к себе, заботилась о сынке, что сидел в утробе.
День догорал рыжими всполохами на реке. Пищали какие-то птахи, по округе плыли веселые голоса. В острожке все собрались восславить Илью-пророка. За столом раздавались казачьи песни – одна за одной. Потом, разухабившись, Домна плясала. На утоптанном дворе она сбивала каблуки новых красных сапожек, а казаки хлопали в ладоши, ждали, когда их вытянет в круг молодуха. Афоня только смеялся и крутил ус. Знал: Домна без веселья – как казак без сабли.
– запевал Егорка Рыло.
Остальные подхватывали.
– Устала я, хочу к речке, – шепнула Нютка на ухо Петру. Пощекотала его дыханием, почуяла, как напряглась крепкая, загорелая шея – теперь откликался на всякое слово, не называл глупой, – и скоро они уже глядели на темные воды Туры.
– Вон как далеко кинула. – Нютка взяла небольшой камешек. Он булькнулся шагах в десяти от берега.
– Ежели так…
Петр долго выбирал что-то средь насыпей на берегу, остановился, что-то примеряя, и тихонько бросил. Камень ударился о поверхность воды – круги пошли, и еще раз, и еще, словно заколдованный. И наконец ушел на дно речное.
Он улыбнулся по-мальчишечьи, Нютка тут же подумала, как хорош был Петр Страхолюд, пока сабля не изувечила лицо. И нрав, верно, был проще, открытей…
Кидал камни, всякий раз выбирал какие-то особые, потом они вдвоем следили за прыжками по воде. А та становилась все темней и темней.
– Доколе камень тонет, я тебя не оставлю, – сказал нежданное.
Нютка не нашла что ответить. Она бросила камень – тот и не думал прыгать, булькнулся в воду.
– Да и не буду! – по-детски озлилась. Такое с ней случалось нередко.
Изнутри полезло что-то глухое, раздраженное. Петр, желая успокоить, прижал к себе. Да так, что живот ее упругим комом уперся в него, то ли отталкивая, то ли прося защиты.
– Доколе камни… Ту женку оставил. А вдруг и меня… – Она шмыгнула и вдруг заревела так, что Тура зашумела в ответ. – И-и-к… И-и-к-камни не п-п-помогут! – Икота не давала выговорить, что хотела, и Нютка плакала еще горше.
– Ты чего же? – растерялся Петр.
Нютка и себе дивилась. Только что была весела и довольна, камешки кидала, муж слова ей такие сказал – век не дождаться… А у нее горе горькое. Ничего с собою не поделать, слез не остановить, льются реченькой.
– Боюсь я, – добавила тихонько.
Все приходили ей сны, такие, что и днем не забыть. Муж – теперь разглядела, Петр Страхолюд, – то уходил от нее под землю, то в воде жил, то обращался в скалу каменную.
– Хотела ты про женку узнать? Так уж и быть, расскажу.
– Ага. – Тут же утерла рукавом слезы.
Настойчивая, словно репей, упрямая Нютка вытянула историю, кою хранил он в самых потаенных уголках души. Хранил давно, с той самой поры, как судьба перемолола жерновами Петра, дворянского сына, и его семью. Не понял, как открыл женке своей – женке пред людьми, а не Богом – куда больше того, что намеревался.
