Позвала Ромаху, они рука об руку спустились в холодную водицу. Мимо проплывали рыбы большие и малые. А на самом дне увидали Петра, он то ли спал, то ли…
Она просыпалась посреди ночи. Давила крик и не верила.
Ужели то сон? Трогала ладошкой живот – твердый, упругий, защищавший кровиночку, ее дитя. А Петр Страхолюд? Вот он, рядом, не на дне и в могиле. Втягивала запах – и сразу ощущала мужской, чуть терпкий, родной.
Поворочавшись да помолившись Богоматери, она засыпала. Спина поближе к горячему мужскому, живот прикрыт рогожей. Уйдите, худые сны. Вам не рады.
А утром топила печь и, улыбаясь, вспоминала недавнее. Как вернулись с отцова судна, Петр перед всеми казаками острожка сказал: «Ты, Сусанна, будь мне женой», и в глазах его серых увидала она свое счастье. Нютка в ответ поклонилась ему чуть не до земли (так Домна научила) и молвила: «А ты, Петр, будь мне мужем».
Речи их потонули в криках и свисте, жениха подняли на руки да обнесли вокруг. Потом то же решили сделать с Нюткой, она кричала и противилась, только никто ее не слушал.
Вечером пили мед и царское вино. Бабы напекли пирогов, зерном одарил Нюткин отец в счет приданого. Постель брачную сотворили по казачьему обычаю. Под тюфяк положили саблю, чтобы родился сын. Да в том не было надобности – Нютка и так шептала: «Наш сынок». По углам избы воткнули стрелы с соболями да калачами для богатой жизни. Рябины ветки – той самой, что ловила Нюткины слезы, – над ложем от нечистой силы.
Молодожены и гости не поминали про венцы и Божье благословение, будто и не надобны были. Таков был обычай казаков, у коих свадьбы играли быстро, невест и женок покупали, а где-то в далеком прошлом оставляли семью – память о ней пускали по ветру. Лихостью назови сие, распутством или простотой, да в том истина вольных сибирских земель.
Первая брачная ночка Нютки и Петра Страхолюда вовсе не была первой. Казаки веселились, требовали сласти и с гиканьем проводили их к ложу.
– Расскажи про женку свою, – потребовала Нютка, сняв верхнюю рубаху. – Знать должна, с кем делю тебя. – И вздохнула тоненько, по-детски.
– Сегодня праздник наш, не буду о том. Ты мне женка, нельзя скрывать. Расскажу, все расскажу. Дай прижму тебя…
Она не стала спорить – и так настроптивила немало. Прильнула к Петровой груди, защекотала ресницами там, где бьется сердце, – и скоро им было не до разговоров.
Под утро он заснул. Нютка все вспоминала, как гадала с Домной да спрашивала: «Буду ли женой Петра Страхолюда?» Тогда зерни промолчала, ведомо отчего. Матушка всю жизнь свою не жена и не любовница, и ей, видно, уготована та же участь. Плакать ли, виниться ли во грехах?.. Или просто жить да радоваться всякому дню, словно божья пташка?
Как сыграли свадьбу, Нютка успокоилась. Дни ее полны были довольства – о коем и не мечтала.
Дом Петра, малая часть казачьего куреня, острожек на берегу Туры, таежные раздолья, подступающие к самому тыну, – все стало ее, Нюткиным, владением. Она гордо ступала, всякого могла укоротить, рядилась в бабьи одежды: косы закрыла льняным повойником, пошитым из нового полотнища, на шею надела гайтану, что принадлежала Петрову роду.
Она стала вальяжней. Дитя заставляло ее медленнее ходить, плясать вполсилы, работать не до ломоты в спине. Она не ощущала бессилия, не приходила к ней тошнота или иное: словно здоровее стала.
Петр баловал ее пуще прежнего: возил гостинцы с Верхотурья – посуду, перец, сласти. Звал синеглазой птахой. Ежели был в остроге, так всюду чуяла она пригляд: возьмет чан с водицей – тут же под рукою Богдашка иль Ромаха, велят поставить.
Соберется в баню – муж вызовется вести, будто сторожит ее от несчастья. Обнимет, прижмет к себе, а ежели найдет на него, так и поднимает на руки, словно играючи. Нютка только сверкает на всех синими глазами, смеется иль прячет лицо на груди его. И стыдно ей своего счастья, и хочется поделиться с другими.
«Як вокрух нее ходит, не по-казацки. За такое бы на Дону ославили», – недоверчиво качал головой им вослед старый Оглобля.
На Анну Летнюю[66] вдалеке появились тяжелые тучи. Мохнатые, налившиеся влагой, они висели над дальним хвойником, над посмурневшей Турой. Стрижи носились высоко в воздухе, и пронзительные крики их внушали надежду: ежели прольется дождь, зима будет теплой да снежной.
С самого утра Петр, Ромаха и Афоня, наточив до звонкости косы, ушли на луга. Беркета да остальных жеребцов, главных помощников, долгой зимой нужно кормить.
– Отчего женка твоя все твердит: «Сынок да сынок будет»? – Афоня на миг остановился и вновь взмахнул косой. Шел он широко, оставлял после себя ровный луг – сразу видно крестьянскую жилку. – Кто там сидит, никому не ведомо, то ль мальчонка, то ли девка, то ли кто… – Он подавился смехом.
– Окороти! – Петр помедлил и сказал куда резче обычного: – Ты про своих сыновей думай, друг.
Дальше они пошли молча. Ромаха косил в отдалении. Работал он неровно: то махал косой без устали, то становился похож на старца, что лишился последних сил.
