А можно ли иначе, когда глядят на тебя синие доверчивые глазищи, омытые слезами?
Родился он под Можайском в 1595 году. Дедова усадьба, окруженная березовыми рощами и россыпью малых озер, казалась самым чудесным местом. И дарована была государем за верную службу.
Дед – звали его тоже Петром, прозвание носил Качура – о заслугах своих говорил скупо, только по большим праздникам. Но всякий в семье знал: под Иван-городом дед проявил отвагу, был замечен воеводой и получил усадьбу с хорошей землицей.
Отец пошел по тому же пути, сражался с крымчаками, ляхами и ливонцами. Петр знал его мало: во всякий миг жизни с ним рядом были дед и бабка. То заботливые, то суровые, то с розгами, то с пирогами, они были его настоящими воспитателями. Мать, родивши его тринадцати лет от роду, казалась скорее сестрицей.
Детство его закончилось, когда в усадьбу однажды пришли нищие. Показывали язвы свои, стращали, мол, в Москве воцарился Антихрист[67]. На рассвете ушли, оставив после себя тела бездыханные – бабку, мать да двух прислужниц. С женской половины утащили все что можно: шубы, подсвечники, иконы, кольца. Очистили погреба, прихватили последние мешки с зерном, кочаны капусты и бочку солонины.
Горевали долго, заказывали молебны. Дед, собрав оставшуюся дворню, решил из усадьбы сотворить крепость: копали рвы, возводили тын. Презрев раны свои, учил внука и холопов, как пули отливать, как саблю в руках держать.
Призвали деда в Можайск, присягать царю Дмитрию, потом – Василию Шуйскому, потом – боярам злонамеренным[68]. Он всякий раз ездил. И однажды услыхал, что сын его, Савелий, прислуживает нехорошим людям, у тушинского вора в приближенных.
Дед после того ругался срамно, сулил, что своими руками придушит Савку. Ночь и день молился, а потом свалился с горячкой. Петр сидел над ним денно-нощно. Дед оправился, стал похож на себя прежнего, только говорил, что «правит ноне Иоанн Васильевич, достойный царь-государь», а война идет с ливонцами – слегка тронулся умом.
Впрочем, сие не мешало ему заботиться об усадьбе: однажды дедова прозорливость уберегла их от ляшеского нападения. Враги не успели взять усадьбу за полдня, получили из пищалей, да изрядно, а там и подоспели русские полки.
Жили трудно: боялись и своих, и чужих, будто стала Россия мачехой, а не матерью.
– Надо тебе женку, – молвил дед, глядючи на внука, что раз за разом сбивал с ног своего противника, детину с большими кулачищами. Петр окреп, выглядел старше лет своих, владел рогатиной, саблей да пищалью, стрелял из лука на тридцать шагов, шириной плеч удался в деда. – А то забалуешь еще.
«Баловать» Петр вовсе и не собирался, про девок вспоминал редко – их в усадьбе и не было, только старухи-прислужницы. Но деду виднее: пятнадцати лет от роду Петра обвенчали с Анастасией – спокойной дородной дочкой дедова товарища. Не успел и понять, что значит быть мужем, его призвали на службу.
Беда тогда была одна: нельзя было толком понять, кто правит Русью и отчего чужеземцы на всяком шагу. Самозванцы, бояре, что призвали на трон польского царевича, воры и ворята – неведомо кого он должен был защищать. Попался ему на пути мудрый человек, Павел Богатырев из Серпухова, сказал идти в ополчение. Мол, там радеют за свою землю, а остальные только мошну набивают.
Вместе с Богатыревым Петр оказался в Нижнем Новгороде, своими глазами видал Кузьму Минина, Дмитрия Трубецкого – с последним даже хлебал из одного котла.
Уразумел Петр, Божье благословение с ополчением: по правильному пути идут, освобождать страну от ворогов. Одно мучило его: отец. У всякого спрашивал, не видали ли Савелия Качурина сына из Можайска. Отвечали ему все: не видали.
Петяня был молод, горяч, рвался в драку с ляхами, шведами, иными ворогами, был на хорошем счету, служил в конном отряде под началом Павла Богатырева. Зимой 1611 года вместе с лучшими силами он отправился в Ярославль. Четыре месяца провели в славном городе, били ворогов, созывали в ополчение дворян, купцов да посадских.
Летом 1612 года к Москве выслали конные силы, в числе их был Петяня. Встали они табором у Тверских ворот. Дни были сырые, город дышал кровью и кострами. Засеки, сторожа у крупных дорог и улиц, приветливые улыбки, что скоро обращались в выстрелы, – пришлось им несладко.
Богатырев со своими людьми попал в одну из таких засад. Рубились плечо к плечу, товарищи падали, а ворогов становилось больше: будто не ляхи это, а Змей Горыныч, у коего росли все новые головы.
Петр поборол рослого ворога, казака из наших, – шею порубил, аж кровушка хлынула. Увидал, что на Павла Богатырева наседают двое, рванул на помощь. Вместе, в четыре руки и две сабли, – и со змеем многоголовым справишься…
Всех бы одолели… Только Петяню словно дернул кто-то повернуть голову да увидать в десяти шагах от себя знакомое до боли лицо – родное, отцово, в ляшеском отряде.
