Шутка ли: пришла грамотка от воеводы! В один день велели собраться и плыть в Верхотурье за хлебом и иным жалованьем. В том была радость: летом спасались дичью и рыбой, грезили о пшеничных караваях. В том была и печаль: без мужа Нютка не находила себе места.
– Скоро обернемся. Ладья быстрая, да есть к кому спешить, – ответил Петр куда мягче обычного и даже поцеловал ее в лоб, не прикрытый повойником.
К полудню казаки отплыли, оставив на защиту поселения Оглоблю, Егорку Рыло, Волешку и свои молитвы. Ладья ловко скользила по реке, крыльями чудной бабочки вспорхнули холщовые паруса, подул ветер. И Нютка с Домной в один выдох молвили:
– Скорей бы воротились.
Вечер молодухи проводили вместе, в Афониной избе. Скребли остатки репы в сусеках, перебирали чернику, цедили дикий мед в кувшин и говорили то, что приходило на язык.
– Страхолюд твой гордый такой ходит. И не узнать. Забавный… – В голосе Домны проскользнула горечь, только она облизала липкие пальцы, чтобы подсластить.
– Лучшего мужа не сыскать, – молвила Нюта.
– Гляди, как бы не сглазить… Повезло тебе, милая, – все ж улыбнулась Домна и протянула руку к животу подругиному. – Толкается?
– Еще как!
– Ай! – вскрикнули обе и засмеялись.
Что-то дивное, непостижимое было в том, что существо, которое не явилось на свет, сидело там, во глубине Нютки, уже могло являть себя и выказывать свой нрав.
– Ночью так толкается, что уснуть порой не могу. Только мне все в радость. Сынок мой. – Нюта бросила в рот горсть черники и блаженно зажмурилась. Кислинка и терпкость услаждали ее.
– Счастливая ты, такая счастливая. Муж есть, дитя скоро народится… – Домна вздохнула. За этим выдохом таилось много маетного, горького, греховного.
– Ты тоже будешь счастливой, не меньше моего, – ответила Нютка, и Домна не стала спорить.
Оставшийся вечер провели в хлопотах и песнях, дразнили Богдашку, что явился поесть, молились о казаках. Верней, Нютка молилась, а Домна только глядела на иконы.
– Где Петр? Где он?
Только пришла ладья, тяжело груженная, просевшая так, что волны чуть не захлестывали через край, только казаки потащили по сходням мешки – пузатые, добротные, от которых так и веяло сытыми зимними вечерами, – а она уже подняла крик.
Беда случилась.
Бросил ее.
Пропал.
Скрылся в водах Туры.
«Где, где, где он?» – билось ее сердце. И каганька тоже дрыгался внутри, боялся за батюшку.
– Нет его тут!
– Как же… – Нютка чуть не упала, благо за локоть ее придержала Домна.
– В Верхотурье остался Петр Страхолюд, порученьице от воеводы, – с усмешкой сказал Трофим, будто тревога забавляла его.
– У-у, дикий ты мужик, даром что десятник! Она же на сносях, ты чего тень на плетень наводишь? – плюнула Домна и разразилась бранью, от коей даже привычные казаки зашлись хохотом.
– Бабу свою угомони, Афоня, – велел Трофим и ушел с пристани, провожаемый хохотом.
Всякий знал: с Домной не совладать, она что думает, то и говорит.
Потом по всему острогу растеклась весть: в три дома, отстроенные казаками по весне, приедут пашенные люди. Они уже там, в Верхотурье, средь других семейств, собирают скарб, получают коров да кур. Скоро по Туре да иным рекам поплывут струги с насельниками сибирской земли.
Все, даже старый Оглобля, были тем взбудоражены. Появление пашенных должно было изменить устоявшийся уклад, внести новый поток в жизнь Рябинова берега.
К началу осени Тура обмелела, иссохли луга, стосковавшиеся по дождям. Коч казацкий близко к берегу не подошел: кого пересаживали на лодки, кто сам добирался вплавь, передав тюки с добром. Коней и трех справных коров вели за собой мужики.
Нютка углядела средь них Петра, погладила живот, шепнула сыну: «Ишь, батька у тебя в стороне остаться не может». Они с Домной и Богдашкой глядели, как к берегу подплывают лодки, как шумит люд, и не удержались, побежали к реке. Богдашка прытко, подбрасывая ноги, Домна – задрав высоко юбки, а последней – Нютка, обхватившая живот руками.
Три семьи, сразу видать: хозяева да хозяйки, дети, узлы, мешки, корзины, будто не скудноимущие пашенные переезжают, а кто побогаче.
– Гляди – макитра. – По одному наклону головы можно было понять, что на душе у Домны.
И правда, из лодки выходили бабы, немолодые, в теле, а последней – крепкая, статная девка, возле нее уже вьюнами вились молодые казаки.
– Ты в проруби-то ее не топи, – не удержалась Нютка от колкости. Хоть и сдружились теперь, и все простила, да жива обида-змейка, как ворохнется иногда…
– Не буду. Река-то замерзнет не скоро еще.
– Чего ж ты маешься? – сменила тон Нюта. – Афоня души в тебе не чает. Зачем ему чужие макитры-то?
Домна помолчала и сказала тихо:
– А ежели ему надобен… – И кивнула на Нюткино пузо.
Не стала она глядеть на суету и толкотню, выругалась сквозь зубы и ушла, гордо подняв голову.
