Большинство германских мемуаристов: Вайцзеккер, Папен, Кордт, Дирксен (Клейст, Хессе и Шмидт воздержались) придерживались прямо противоположного мнения: во всем виноват Риббентроп! Но это те самые мемуаристы, которые и так обвиняют его во всех смертных грехах, стремясь оправдаться перед историей. Иностранцы были еще более резки. «Никто не сделал больше, чем он, для ускорения войны. В Дантовом аду нет достаточного места для Риббентропа!» — восклицал Гендерсон. Того же мнения придерживался Кулондр, поэтому отставка имперского министра иностранных дел стала непременным условием западных демократий в ходе робких мирных зондажей осени 1939 года. Однако в итоговом докладе от 20 сентября Гендерсон дал более реалистичную оценку: Гитлер принял решение единолично, а Риббентроп, Геббельс и Гиммлер виновны в том, что поддержали его агрессивные устремления{85}.
На чем же основана столь зловещая репутация Риббентропа, сформировавшаяся на Западе уже осенью 1939 года, если он участвовал далеко не во всех ключевых событиях предвоенных месяцев и недель? Если быть откровенным, то ответ предельно прост: на пакте со Сталиным — рискованной партии в покер, выигранной Германией. Для западных демократий этого было более чем достаточно. Еще одно расхожее объяснение — его беседа с Гендерсоном поздно вечером 30 августа, когда рейхсминистр был резок и непримирим (на беседах фюрера с Гендерсоном и Кулондром в последних числах августа он присутствовал в качестве безмолвного свидетеля). Риббентроп с возмущением повторил послу, что «поляки совершают неслыханнейшие акты саботажа», отверг предложения Чемберлена в новом письме Гитлеру, переданном 28 августа, как недостаточные и зачитал — по словам Гендерсона, быстро и невнятно; по свидетельству переводчика Шмидта, медленно и с необходимыми разъяснениями — «Предложения по урегулированию проблемы Данцигского коридора и вопроса о немецком меньшинстве в Польше» или «16 пунктов», продиктованные ему Гитлером[56], но отказался передать собеседнику написанный текст, что было позже сделано по приказу фюрера.
Главной причиной нескрываемого раздражения Риббентропа был отказ поляков прислать в Берлин полномочного представителя для переговоров, но нервы были перенапряжены у всех: когда собеседники вдруг вскочили из-за стола, Шмидт испугался, что они схватятся врукопашную. «Беседа велась Гендерсоном невежливо, а мною — холодно», — вспоминал рейхсминистр{86}. Послу по возвращении понадобилось несколько часов, чтобы прийти в себя и составить телеграмму в Лондон{87}. Узнав об итогах разговора, Гитлер приказал привести в действие план «Вайс».
Казалось, все ясно: Польша предложения Гитлера не примет, и он будет воевать. Однако в неизбежность войны верили не все — над Европой продолжала витать атмосфера партии в покер. Риббентроп надеялся, что в последнюю минуту сможет договориться если не с Беком, то с Чемберленом и Даладье, что они осознают гибельность «войны за Данциг». Это оказалось роковой ошибкой, но только первой действительно крупной ошибкой «невежественного торговца шампанским» на дипломатическом поприще. В свою очередь, большинство английских и французских министров (приметное исключение составлял Бонне) не верили, что Гитлер решится напасть на Польшу, принимая во внимание ее военный союз с Францией, британские гарантии и нежелание Муссолини выполнять союзнические обязательства из-за Варшавы{88}. Каждая сторона подозревала другую в блефе. Лорд Галифакс через посла Кеннарда посоветовал полякам согласиться на переговоры «в принципе», но назвал требование прислать полномочного делегата неразумным. Был это прямой намек или нет, но Бек делегата не прислал.
«Нет никаких сомнений, — писал позже Риббентроп, — что Англия в оба последних дня августа имела возможность одним лишь кивком головы в Варшаве ликвидировать кризис, а тем самым устранить опасность войны. […] Для этого надо было всего лишь, чтобы Варшава уполномочила своего посла Липского принять для передачи польскому правительству германские предложения. Но именно этого и не произошло»{89}. 31 августа в половине седьмого пополудни Липский, по указанию из Варшавы, сообщил Риббентропу, с которым не встречался с весны, что Польша «в благоприятном смысле учитывает внушения правительства Великобритании», но он не уполномочен вести переговоры. Шмидт вспоминал, что это была одна из самых коротких бесед, какие он переводил{90}.
