4. Между договаривающимися державами с самого начала переговоров существовало полное единомыслие в том, что их союз никоим образом не затронет отношений, которые каждая из них имеет с Советским Союзом. Для того чтобы на этот счет и вовсе устранить всякие сомнения, в договор включена особая статья, говорящая о том, что политический статус, существующий между каждой из трех договаривающихся держав и Советским Союзом, этим договором не затрагивается. Это постановление означает, что не только договоры, заключенные этими тремя державами с Советским Союзом, в частности германо-советские договоры, подписанные осенью 1939 года, в полном объеме сохраняют свою силу, но что это вообще относится и к совокупности их политических отношений с Советским Союзом.
5. Следует думать, что договор окажет укрощающее влияние на поджигателей войны в демократических странах, что он будет противодействовать дальнейшему расширению настоящей войны и в этом смысле, может быть, послужит восстановлению всеобщего мира»{20}.
Правка, внесенная в первоначальный текст (кем? когда? почему?), устраняла из него все прямые указания на то, что пакт имеет какое-либо отношение к США. Ранее в первом, втором и пятом пунктах говорилось о «поджигателях войны» конкретно в «Америке», а не в неких «демократических странах», в третьем — об отсутствии у пакта «наступательных целей» не вообще, а «против Америки» и о вразумлении элементов, «настаивающих на вступлении Америки в войну». Послевоенная публикация германских документов содержит оба варианта с указанием, что Молотову был вручен измененный текст, но без каких-либо объяснений этого обстоятельства{21}. Принять такое решение мог только сам министр (но уж точно не поверенный в делах!).
Некоторый свет на события может пролить разговор Вайцзеккера с Шкварцевым 28 сентября. Статс-секретарь повторил полпреду основное содержание послания, сделав в записи примечательную оговорку: «В беседе я ограничился инструкциями, телеграфированными в Москву 25 сентября. Вместо того чтобы называть Америку в качестве державы, против которой пакт направлен, я использовал более общие определения, сказав, что предупреждение адресовано демократическим странам»{22}. Впрочем, в день подписания заведующий отделом печати МИДа Пауль Отто Шмидт на пресс-конференции в Берлине прямо заявил, что «пакт является предупреждением тем поджигателям войны, которые имеются в США»{23}.
Молотов «выслушал сообщение очень внимательно» и поблагодарил поверенного. Однако советская запись показывает, что нарком был недоволен. Он несколько раз повторил, что «если бы Советский Союз заключил подобный договор, то Советское правительство проинформировало бы об этом Германское правительство», и «выразил пожелание ознакомиться с текстом самого договора и дополнительными секретными статьями его, если таковые имеются». «Желательно предварительно ознакомиться с текстом договора, — добавил он, — так как при этом возможно еще внести свои поправки»{24}. Последнее в планы рейха не входило, хотя, как видно из истории токийских переговоров, причиной запоздалого информирования союзника (Молотов выстраивал беседу с Типпельскирхом как с представителем союзной страны) был не злой умысел, а бесконечные проволочки, ставившие под сомнение успех всего предприятия. Об этом в Москве тоже знали. «Зорге работал не покладая рук: он был в гуще событий, непрерывно общался с Оттом, Штамером, военными атташе, получал сведения от них и от Одзаки [Ходзуми. —
Осень 1940 года стала смотром потенциальных союзников Третьего рейха. В глобальном масштабе Риббентроп вынашивал план континентального блока Германия — Италия — Япония — СССР, в региональном — европейского союза Германия — Италия — Франция — Испания. Второй план был более утопическим при отсутствии мирного договора с Францией и наличии территориальных претензий к ней у Италии и Испании. Франция потерпела сокрушительное поражение, Третья республика рухнула, а на ее обломках, в неоккупированной зоне, возводилось авторитарное Французское государство во главе с маршалом Петеном, который, несмотря на почтенный возраст (84 года), взялся руководить страной в критической ситуации.
Муссолини и Франко исходили из принципа «горе побежденным», хотя не внесли в победу никакого вклада: первый руководствовался старым антагонизмом, второй не мог простить поддержки республиканцев. Гитлер в принципе был согласен удовлетворить амбиции дуче и каудильо за счет французов, но ему не нравилось их желание приступить к трапезе, не поучаствовав в ее приготовлении. Кроме того, слишком жесткие меры могли сплотить Францию, сохранившую контроль над военно-морским флотом и североафриканскими владениями. Поэтому Гитлер поддержал Риббентропа, который считал ее не только важной частью «новой Европы», но даже потенциальным союзником Германии.
