Все усилия Риббентропа пропали втуне. Оставалась надежда на личный контакт с Франко, но фюрер начал сомневаться в его полезности. 28 сентября он попросил Чиано поскорее организовать ему встречу с дуче для обмена мнениями. Риббентроп, несмотря на плохое самочувствие (он простудился на церемонии подписания Тройственного пакта и слег), присутствовал, но молчал и отменил все прочие встречи на этот день. Гитлер излил свое негодование по поводу испанцев, которые требуют много и конкретно (от 400 до 700 тысяч тонн зерна в год, всё недостающее топливо и военные материалы, артиллерию, самолеты и специально обученные части для захвата Гибралтара), обещая взамен лишь «дружбу». «Стоит подумать, — саркастически заметил он, — охота ли брать на себя подобные обязательства и отказываться от всех других возможностей… Соглашения с Испанией сведутся к обязательствам ее партнеров, а выполнять их придется Германии и Италии»{31}.
Чиано осторожно заметил, что его тесть тоже не слишком доволен Мадридом, а 1 октября выслушивал от своего друга Суньера жалобы на поведение немцев, особенно Риббентропа. «Но в этот раз, — записал он, — кое-что можно сказать и в его пользу. Годами испанцы требуют многого и ничего не дают взамен. Да и Серрано мог бы выражаться по-другому»{32}.
Десятого октября Суньер прислал Риббентропу почтительно-издевательское письмо об укреплении обороны Марокко и Канарских островов и обещал скорый ответ на вопрос о военном союзе{33}. Через несколько дней он стал министром иностранных дел. Угадать реакцию Берлина нетрудно, хотя предыдущий глава МИДа Хуан Луис Бейгбедер имел репутацию англофила, если не английского агента…
Очередная встреча с дуче состоялась 4 октября. Гитлер подробно рассказал ему о подготовке вторжения в Англию, умолчав о том, что уже отказался от этой идеи, заявил, что не стоит бояться России, и начал жаловаться на Испанию, не желающую вступать в войну, когда это необходимо, и предоставить Рейху базы в Марокко и на Канарах. Франко ссылался на внутриполитическую нестабильность и полное расстройство экономики, включая транспортную сеть, в чем Гитлера убедили сообщения главы Абвера адмирала Канариса. Канарис, служивший там в годы Первой мировой войны и бывший давним знакомцем Франко, по приказу фюрера несколько раз ездил за Пиренеи для изучения ситуации и представил ее в самом черном цвете, для пущей важности сославшись на авторитет посла Шторера, своего старого приятеля. «Без иностранной помощи Испания может вести только очень короткую войну» — таков был итог его доклада от 10 августа, пересланного Риббентропу.
Гитлер не знал, о чем Канарис на самом деле говорил с каудильо и его генералами, иначе адмирала наверняка повесили бы на четыре с половиной года раньше. Шеф Абвера сказал, что вторжения в Англию не будет, но предостерег от любых акций против Гибралтара, посоветовал испанцам просить у немцев те орудия, которые уже перестали выпускать, а главное — рекомендовал Франко и Суньеру ни при каких условиях не соглашаться на вступление в войну и максимально преувеличить тяжесть положения страны. Каудильо и его министр разыграли партию в соответствии с предложениями Канариса, который по возвращении в Берлин доложил, что так и не смог убедить «этих упрямых испанцев»{34}.
Гитлер упомянул о долге в 400 миллионов рейхсмарок, о котором не напоминал Франко до окончания гражданской войны, но который тот после победы обязан заплатить «как честный человек» (последние слова вычеркнуты из официальной записи). С нарастающим раздражением он повторил, что испанцы обещают абстрактную дружбу в обмен на удовлетворение территориальных притязаний, которые окончательно оттолкнут Францию от «оси» и сделают ее колонии в Северной Африке легкой добычей англичан. Желая успокоить дуче, он заметил, что о восстановлении прежней мощи и престижа Франции не может быть и речи, но с Франко придется поговорить начистоту и всерьез. Муссолини кивал и соглашался, отпуская антибольшевистские реплики. По свидетельству Чиано, он редко видел тестя в столь приподнятом настроении{35}.
Гитлер и Риббентроп встретились с Франко и Суньером 23 октября 1940 года в городке Хендайе на французско-испанской границе. Момент истины состоялся. Похожий на араба, Франциско Франко мягким, мелодичным голосом, «как у муэдзина, сзывающего правоверных на молитву» (сравнение принадлежит Шмидту), рассыпался в комплиментах Гитлеру, благодарил «за все, что Германия уже сделала для его страны», уверял, что «Испания в будущем еще теснее свяжет себя с рейхом, поскольку исторически между Испанией и Германией существовали лишь соединяющие, а не разделяющие силы», и заявил, что его страна «будет охотно сражаться на стороне Германии», но «фюреру хорошо известны трудности, которые ей предстоит преодолеть».
