По обоюдному согласию содержание переговоров сохранялось в глубокой тайне (в книге «Несостоявшаяся ось Берлин — Москва — Токио» я показал, как Молотов дезинформировал Лондон через полпреда Майского). Впервые о них стало известно из радиообращения Гитлера 22 июня 1941 года, в котором он объяснил рейху и миру причины нападения на Советский Союз. Фюрер сообщил, что Молотов поставил перед ним четыре вопроса. Первый: «Были ли германские гарантии Румынии направлены также против Советской России, в случае если бы Советская Россия напала на Румынию?» Ответ: «Немецкая гарантия универсальна», но «я не думал, что у России могут внезапно возникнуть какие-либо далеко идущие намерения по отношению к Румынии». Второй: «Россия чувствует угрозу со стороны Финляндии… Готова ли Германия не оказывать никакой помощи Финляндии?» Ответ: «Германия не имеет никаких политических интересов в Финляндии… [но] не потерпит новой войны России против маленького финского народа». Третий: «Согласна ли Германия, если Россия даст гарантии Болгарии и пошлет [туда] войска?» Ответ: «Болгария — суверенная страна, и я не располагаю сведениями, что Болгария когда-либо просила Советскую Россию о гарантиях, как Румыния просила гарантий от Германии». Последний вопрос: «Советской России в любом случае необходим свободный проход через Дарданеллы… и требуется оккупация множества важных баз на Дарданеллах и на Босфоре. Согласна Германия с этим или нет?» Ответ: «Не согласна».
Сравнивая это заявление с записями переговоров, можно сделать вывод, что Гитлер в целом говорил правду, но далеко не всю. Он сознательно обошел вниманием главный геополитический сюжет — предложение присоединиться к Тройственному пакту и в целом положительный ответ Москвы на него. Не соответствовали истине и его слова о том, что «антигерманский сербский путч» (военный переворот в Белграде 26 марта 1941 года) «был инспирирован не столько британцами, сколько Советской Россией» и что он «советовал японскому министру иностранных дел Мацуока ослабить напряженность в отношениях с Россией, чтобы послужить таким образом делу мира»{20}. Молотов и Сталин в своих радиообращениях 22 июня и 3 июля тоже не сказали об этом ни слова.
Любитель исторических аналогий, Гафенку сравнил берлинский визит Молотова со свиданием Наполеона и Александра I в Эрфурте в 1808 году, продолжая аналогию между «пактом Молотова — Риббентропа» и Тильзитским миром 1807 года. Поясняя свою мысль, он процитировал знаменитого историка Альбера Вандаля: «Встреча в Эрфурте временно укрепила связи между Россией и Францией, устранила из их отношений все текущие основания для разногласий, дала Франции гарантию, что Россия не заключит союза с ее врагами и не ударит ей в тыл, когда Великая Армия пойдет на Мадрид. […] Но она ничего не дала для создания прочной и длительной основы франко-русских отношений, для восстановления доверия или искреннего возрождения взаимной приязни»{21}. С этим можно поспорить, ибо Гафенку, работая в 1943 году над своей книгой, располагал лишь отрывочной информацией. Но ход его мысли в любом случае заслуживает внимания.
Восемнадцатого декабря 1940 года фюрер утвердил Директиву № 21 (план «Барбаросса») — план кампании против СССР, поскольку не верил в то, что Сталин удовлетворится разделом сфер влияния и откажется от глобальных планов, в какие бы идеологические или геополитические одежды они ни рядились. Для Гитлера мир с Россией, тем более большевистской, был всего лишь короткой тактической передышкой. Встревоженный посягательствами Москвы на финский никель и румынскую нефть, количественными показателями роста Красной армии и непрекращавшейся коминтерновской агитацией на территории германской сферы влияния, диктатор решил нанести удар первым, оправдывая свои действия ссылкой на якобы готовящийся Сталиным поход в Европу.
Не все в нацистской верхушке думали так же, как он, но спорить не решались. Для соблюдения консенсуса Гитлер проинформировал потенциальных оппонентов, включая имперского министра иностранных дел, о принятом решении со значительным запозданием. «О существовании твердого намерения напасть на Россию я впервые узнал только после югославской кампании, начавшейся 6 апреля 1941 года», — утверждал тот в Нюрнберге{22}.
