Он никак не ответил на это мое рискованное замечание. Когда я рассказал ему о том, что как в Москве, так и в Берлине ходят слухи, будто Германия готовит войну с Советской Россией, он вскочил и в резкой форме опроверг, что планирует войну против России. Я обязан — как и все остальные — самым энергичным образом препятствовать распространению подобных слухов. Он не будет вести никакой войны против России. Когда я затем попросил Гитлера отдать распоряжения соответствующим хозяйственным и военным органам с тем, чтобы договорные поставки в Советский Союз могли быть выполнены в срок, он сильно заколебался и сказал, что он не может этого сделать. Приоритет также и на данном этапе имеют военные поставки… С этим, несмотря на его заявление, будто бы он не планирует войну против Советского Союза, мне стало ясно, что шанс, который я указал, не будет использован и что катастрофа пойдет своим чередом.
Господин фон Риббентроп неоднократно поддерживал меня во время моего доклада, занявшего несколько часов. То, как он держался во время разговора, с несомненностью свидетельствовало о том, что он, во всяком случае, в это время являлся противником войны с Россией»{4}.
Намеченный на 10 января ввод частей вермахта в Испанию для использования их в операции против Гибралтара не состоялся, в чем недоброжелатели винили Риббентропа, не сумевшего добиться от Франко согласия. 19 января у рейхсминистра был очередной неприятный разговор с Чиано по поводу Греческой кампании. В тот же день Гитлер принял дуче. Видя, что словами делу не помочь — союзник понес большие потери еще и в Ливии, — он сменил гнев на милость и обещал военную помощь в Средиземноморье. О плане «Барбаросса» не было сказано ни слова, но Риббентроп заметил, что испытывает «большой скепсис в отношении доброй воли русских»{5}.
Двадцать первого января рейхсминистр переслал Штореру в Мадрид письмо для Франко. Напомнив, что «без помощи фюрера и дуче сегодня не было бы ни националистической Испании, ни каудильо» и что «англичане, французы и американцы имеют одну цель — уничтожение Франко и националистической Испании», он заявил: «Фюрер и Имперское правительство глубоко обеспокоены двусмысленной и колеблющейся позицией Испании. […] Если каудильо не решит немедленно вступить в войну на стороне стран „оси“, Имперское правительство может лишь предвидеть конец националистической Испании». Послание рассердило адресата, который отказался признать свою позицию «двусмысленной и колеблющейся» и снова завел разговор о «заветах» и «обетах», однако новое послание Риббентропа 24 января вернуло его к конкретике: «Только немедленное вступление Испании в войну имеет стратегическую ценность для „оси“. […] Германия еще раз просит генерала Франко дать окончательный ясный ответ».
К этому времени каудильо уже принял окончательное решение о неучастии Испании в войне, но никак не решался заявить об этом во всеуслышание. Не помогло даже личное обращение Гитлера 6 февраля, ответ на которое последовал лишь через три недели, а вручен был еще неделей позже. Фразы о дружбе и единстве, жалобы на тяжелое внутреннее положение не могли скрыть отказа, о чем Франко объявил Муссолини на встрече в Бордигьере 12 февраля (немцы были проинформированы о ней итальянцами). 22 февраля в телеграмме Штореру Риббентроп сделал окончательный вывод: на Испанию рассчитывать не приходится{6}.
Рейхсминистра продолжала тревожить ситуация во Франции. 11 января он задал Абецу два вопроса: 1) Возможно ли создание дееспособного правительства без Петена, во главе с Лавалем? 2) Сможет ли такое правительство объявить войну Великобритании и заключить с Германией мир, который позволит использовать французский флот и североафриканские колонии? Информация запрашивалась для разговора с фюрером. Посол ответил, что возможность возвращения Лаваля в правительство не исключена, но ждать радикальных шагов не приходится: защита колоний от англичан — это одно, объявление войны — совсем другое. Тем временем в Виши упрочились позиции Дарлана: в дополнение к посту морского министра Петен 10 февраля назначил его своим официальным преемником, вице-премьером, главой МИД и МВД. Дарлан уверял немцев и прессу в том, что «Франция должна выбирать между сотрудничеством и разрушением и он выбирает сотрудничество», однако в приватных беседах говорил: «Я не испытываю никакой симпатии к немцам. Окажите мне честь — поверьте на слово». Подобно Петену, он вел двойную игру, и Риббентроп не мог не опасаться этого{7}.
