Историк Г. Городецкий так охарактеризовал ситуацию, в которой оказался рейхсминистр на рубеже 1940/41 года: «Ни Риббентроп, ни министерство иностранных дел не знали, насколько далеко зашли военные приготовления, не говоря уже о директивах по операции „Барбаросса“… Риббентроп, все больше оказывающийся в изоляции, неохотно присоединился к профессиональным дипломатам весной 1941 года в их последней, довольно жалкой попытке отговорить Гитлера от нападения на СССР… И Вайцзеккер, и Риббентроп, видимо, надеялись привлечь на свою сторону союзников Германии по „оси“, чтобы удержать его. Однако Гитлер скрывал свои планы от союзников, не допуская открытых дебатов по поводу его стратегии»{29}. Развивая те же мысли в более ранней работе, он писал: «Непрекращающиеся обращения Риббентропа, его вмешательство лишь усилили скрытность Гитлера, и он стал обманывать Риббентропа, заставив того поверить в возможность компромисса»{30}.
В мемуарах бывший рейхсминистр дал такую ретроспективу событий: «Визит [Молотова в Берлин. —
1941 год начался для рейхсминистра с грустно-символического события: в первый день января в Наумбурге на 82-м году жизни умер Рихард Риббентроп. «Незадолго до того он перенес инсульт, речь его была нарушена, — вспоминает его внук Рудольф. — Когда мы 30 декабря покидали его больничную палату, родители говорили о том, что хотел бы дед еще сказать, потому что казалось, будто он силился что-то выразить. Отец считал, что он желал еще раз возложить на родителей заботу о бабушке, мать, однако, чуть ли не резко отстаивала мнение, что он хотел сказать: „Никогда против России“. В очередной раз „завороженно“ я принял это к сведению. Неужели опасность конфликта с Россией приобрела уже конкретные очертания? Тон матери явственно был крайне обеспокоенным! Она рассказала мне о недавнем разговоре с дедом, тот закончил его утверждением: „… если он (Гитлер) хочет проиграть войну, ему достаточно лишь связаться с Россией!“»{1}. Скромные похороны с отданием воинских почестей состоялись в Зонненбурге, имении Иоахима.
Для советско-германских отношений год, казалось, начинался прекрасно. 10 января, после долгих и трудных переговоров, не раз заходивших в тупик, Шуленбург и Шнурре подписали с Молотовым и Микояном пакет соглашений, включая и торговое, которые урегулировали большое количество конкретных проблем. Докладывая Риббентропу, Шнурре, который полтора месяца провел в Москве, сказал: «Господин рейхсминистр, поздравляю Вас. Вы выиграли войну!» «Это был последний день ничем не омраченной радости творцов московского пакта [о ненападении. —
В неопубликованных записках Шнурре есть следующая запись: «Риббентроп слушал очень внимательно и неоднократно дал мне понять, что он за выполнение этого договора. Когда я сказал ему: „Господин рейхсминистр, это основа для того, чтобы заключить для Германии успешный мир“, он выслушал и это без возражений. […] Риббентроп поблагодарил за успешное завершение российских переговоров. На один из следующих дней он договорится об аудиенции для меня у фюрера, и я должен — это была его просьба — доложить фюреру содержание и важность торгового соглашения в точности таким же образом. Сам он будет сопровождать меня, подтверждая своим присутствием, что он разделяет мою точку зрения»{3}.
26 января 1941 года Шнурре докладывал Гитлеру в Бергхофе. «Он внимательно слушал, задал между делом несколько вопросов об отдельных личностях и о состоянии Красной Армии и выказал свою заинтересованность также и в деталях соглашения. Я повторил ему, что ворота на Восток теперь широко открыты, мы можем через российское посредничество закупать наше сырье даже в тихоокеанском регионе. Наперекор всем пессимистическим прогнозам транспортную проблему перевозки массовых грузов русские решили безупречно. […] И в заключение произнес: „Мой фюрер, это прочный фундамент для почетного и великого мира для Германии“.
