Так ли это? С. Дембски пишет: «О приказе начать подготовку к нападению на СССР не был поначалу проинформирован даже Риббентроп. Это также легко объяснимо. Гитлер наверняка понимал, что министр иностранных дел Рейха считал договор, подписанный в Москве 23 августа 1939 года, а вернее его результаты, своим жизненным успехом. Поэтому, скрывая от него свое решение, фюрер избавил себя от необходимости выслушивать доводы Риббентропа, который наверняка попытался бы убедить Гитлера отказаться от войны с СССР. Глава германской дипломатии знал об этой идее с августа 1940 г., но ему казалось, что еще осенью ему удалось отговорить Гитлера от нее, когда тот согласился на включение Советского Союза в антибританский континентальный блок. Министр пребывал в такой убежденности даже тогда, когда в Берлине уже получили меморандум советского правительства от 25 ноября. Во всяком случае, к началу декабря после беседы с Гитлером, посвященной как раз советскому ответу на германское предложение, у Риббентропа сложилось впечатление, что рейхсканцлер еще не принял окончательного решения. Во время этой встречи фюрер наверняка понял, как именно Риббентроп видит перспективу развития советско-германских отношений, и, вероятно, поэтому пришел к выводу, что нет смысла информировать его о „Директиве № 21“. Отсутствие официальной информации о планах Гитлера в отношении России тем не менее не означало, что по неофициальным каналам сигналы в германский МИД не поступали… Следовательно, Риббентроп узнал о планах агрессии против Советского Союза в конце декабря 1940 года или в начале января 1941 года, самое позднее 9 января, в Бергхофе, когда Гитлер произнес свою знаменитую речь о целях предстоящей войны с Советским Союзом»{23}.
Внимание Риббентропа и Шуленбурга усыплялось переговорами по частным вопросам (Москва не упускала случая продемонстрировать твердость) и ни к чему не обязывавшими полумерами вроде ответа, который 23 января 1941 года немецкий посол вручил Молотову: «Германское правительство продолжает придерживаться тех идей, которые были изложены Председателю Совета Народных Комиссаров Союза ССР г-ну Молотову во время его пребывания в Берлине. Советское правительство по этому поводу в конце ноября прошлого года сделало некоторые контрпредложения. Германское правительство в настоящее время по всем этим вопросам состоит в контакте с Правительствами союзных с ним государств Италии и Японии и надеется по мере дальнейшего выяснения совокупности этих вопросов в недалеком будущем возобновить о них политические переговоры с правительством Союза ССР»{24}.
Напряженность чувствовалась даже в мелочах. «Сегодня девятый день, как я в Берлине, и еще не был принят Риббентропом, и неизвестно, когда будет назначен день вручения верительных грамот у Гитлера», — с тревогой сообщал в Москву 6 декабря новый полпред Владимир Деканозов. Молотов был недоволен, и германскому послу пришлось извиняться со ссылкой на условия войны и отсутствие фюрера в Берлине. Прием у министра состоялся 12 декабря, у канцлера — неделю спустя. Однако Гитлер, Риббентроп и Шуленбург исправно поздравили Сталина с днем рождения, а Деканозов — Риббентропа с рождением сына Бартольда (19 декабря){25}.
Визит Молотова встревожил англичан и американцев, увидевших за ним окончательное «построение фаланги». Но Риббентропу и особенно Гитлеру был нужен быстрый и явный успех, пусть даже регионального масштаба. Поэтому в последней декаде ноября в Берлин один за другим потянулись сателлиты: венгерский премьер Пал Телеки, румынский премьер Ион Антонеску и словацкий премьер Войтех Тука. В торжественной обстановке они подписали декларации о присоединении своих стран к Тройственному пакту (20, 23 и 24 ноября){26}. Диктатор продолжал нажим на Белград через премьера Драгишу Цветковича и на Софию через посланника Драганова, но югославский регент-англофил принц Павел и считавшиеся с панславистскими настроениями своего народа болгарский царь Борис и его премьер Филов сопротивлялись до последнего{27}. Столь же упорно они противостояли нажиму Москвы, отвергнув гарантии, которые им предложил генеральный секретарь НКИД Аркадий Соболев. «Болгарское правительство благодарит советское правительство за дружественные чувства, проявленные в отношении Болгарии, — сказал гостю Филов, — но не видит необходимости принятия в данное время гарантии СССР, так как никто не угрожает Болгарии»{28}.
