Инициатива заключения Договора о дружбе и ненападении между СССР и Югославией, подписанного рано утром 6 апреля (но датированного 5 апреля), исходила от Симовича и была поддержана Сталиным. Центральные газеты поместили на первой странице не только текст договора, но и фотографии, сделанные во время церемонии подписания. Гафенку вспоминал, что «ни разу со времени [Советско-германского. —
Решение советского вождя заключить договор с Югославией именно в этот крайне сложный момент международного положения до сих пор вызывает споры историков и политологов. К полуночи 6 апреля Деканозов из Берлина проинформировал Сталина о том, что вторжение неизбежно, поэтому удержать Гитлера от нападения договор не мог. Молотов сообщил Шуленбургу о переговорах и о возможности подписания политического (но не военного!) соглашения. Посол заявил, что «момент его заключения произведет странное впечатление в Берлине, вызовет там удивление и возбуждение во всем мире», хотя «с деловой, трезвой точки зрения ничего нельзя сказать против заключения пакта»{17}. В итоге договор никого не спас, но серьезно осложнил отношения между Москвой и Берлином. На рассвете 6 апреля вермахт вторгся в Югославию.
Обратный путь Мацуока тоже пролегал через Москву, где он решил задержаться подольше. До границы Осима ехал с ним в одном купе и убеждал не подписывать никакого договора, потому что Германия и СССР будут воевать. На источник информации посол не сослался, но Вайцзеккер позже утверждал, что именно он, вопреки линии Гитлера и Риббентропа, заронил в душу Осима сомнения в безоблачности отношений двух стран{18}. Министр счел услышанное блефом и подписал в Москве пакт о нейтралитете.
Узнав эту новость, Риббентроп, по свидетельству Хессе, в гневе вскочил из-за стола и начал проклинать японцев и лично Мацуока, которого назвал «низким существом, купленным англичанами». «Гитлер отреагировал похожим образом, но более реалистично и менее лично», беспокоясь о том, не сказал ли рейхсминистр гостю чего-нибудь лишнего, о чем тот мог проболтаться в Кремле. Мацуока ни о чем не проболтался, и Берлин сделал хорошую мину при плохой игре, не став осложнять отношения с Токио, где трубили о крупной дипломатической победе{19}.
В этом отлично подыграл… сам Сталин. Приехав вместе с Молотовым на вокзал проводить японского министра, который после кремлевских возлияний еле держался на ногах, вождь на глазах изумленного дипкорпуса демонстративно оказал внимание Шуленбургу. «Сталин громко спросил обо мне, — сообщал посол, — и, найдя меня, подошел, обнял меня за плечи и сказал: „Мы должны остаться друзьями, и вы должны все для этого сделать!“ Затем Сталин повернулся к исполняющему обязанности военного атташе полковнику Кребсу и, предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: „Мы останемся друзьями с вами в любом случае“. Сталин, несомненно, приветствовал полковника [Ганса. —
Официальные советские комментарии не отрицали связь между договором с Японией и Тройственным пактом. Однако передовица «Правды» от 16 апреля искажала ход событий в силу изменившейся ситуации: «В ноябре 1940 года Советскому правительству было предложено стать участником „пакта трех“ о взаимопомощи и превратить „пакт трех“ в „пакт четырех“. Так как Советское правительство не сочло тогда возможным принять это предложение, то вновь встал вопрос о пакте между Японией и СССР». Как известно, отказался от союза не Сталин, а Гитлер. Сталин понимал, что «союза четырех» уже не будет и что война возможна, причем даже на два фронта. В силу договоров он не слишком верил, ибо сам не раз нарушал их, но предпочитал иметь с соседом на восточных рубежах пакт о нейтралитете, нежели не иметь ничего. Г. Городецкий утверждает: «Смысл этого пакта не в том, чтобы уменьшить угрозу войны на два фронта, как до сих пор считают. Это был скорее позитивный шаг, сопровождавшийся сходными попытками примириться с Италией и воскресить идею Риббентропа, чтобы Советский Союз присоединился к „оси“»{21}. Полагаю, что Сталин в апреле 41-го вряд ли мог всерьез надеяться на союз с Германией. «Лишь бы не было войны…»
