Встретившись 14 февраля с лордом Галифаксом, Риббентроп опять сложил все яйца в одну корзину: начал с жалоб на враждебность прессы, затем распространялся о колониях как «деле чести», заявив, что Германия
Схожие речи Риббентроп вел за обедом у графа Эдуарда Дерби, когда неделю спустя гостил в его имении. К докладу посол — надо полагать, не без гордости — приложил две записки лорда, который заверял его в том, что «сделает все возможное для улучшения отношений между двумя нашими странами». Ложкой дегтя стал дружеский совет не придавать значения речам сэра Йена Гамильтона, президента Британского легиона в Шотландии, который, несмотря на преклонный возраст, активно участвовал в англо-германских акциях дружбы и несколько раз ездил в рейх. Бывший командующий экспедиционными силами в Галлиполийской кампании 1915 года и автор многих популярных книг, генерал Гамильтон считался одним из главных трофеев нацистской дипломатии, но Дерби прямо назвал его «комической фигурой»{75}.
С 27 февраля по 10 марта 1937 года Риббентроп опять отсутствовал на рабочем месте, но не давал забыть о себе ни на минуту. 1 марта на Лейпцигской ярмарке он произнес речь о колониальных претензиях Германии{76}. Выдержанная в «лучших традициях» нацистской риторики, речь предназначалась для «внутреннего употребления» и была призвана укрепить позиции Риббентропа в партии, но не могла пройти незамеченной в Англии. Бывший министр колоний Лео Эмери назвал ее «неприятным подобием ультиматума без указанного срока», а в Палате общин был задан вопрос, сделает ли правительство протест по поводу действий посла, нарушающих его официальный статус{77}.
За Риббентропом закрепилось каламбурное прозвище
«Насколько серьезной являлась для Гитлера новая попытка достичь принципиального союза с Великобританией, свидетельствует его указание перестроить и роскошно отделать немецкое посольство в Лондоне, — свидетельствует Рудольф фон Риббентроп. — Этот жест был призван подчеркнуть, какое политическое значение придается им замещению посольского поста в Лондоне. Невольно возникает искушение заметить, что на большее „объяснение в любви“ к Англии страстный, почти маниакальный архитектор Гитлер вряд ли был способен»{78}. Разработку планов реконструкции фюрер поручил своему придворному архитектору Альберту Шпееру; мебель была изготовлена по эскизам другого его любимца — Пауля Трооста. Городские власти Лондона выступили против изменения фасада здания, являвшегося памятником архитектуры. Пришлось ограничиться внутренним убранством, преобразованным в духе любимого нацистами неоклассического стиля, из-за чего остряки сравнивали посольство с нью-йоркским отелем «Уолдорф-Астория». Из германских музеев было доставлено множество картин. Аннелиз, принимавшая во всем живейшее участие и вывесившая в одном из залов принадлежавшую ей «Мадонну» Фра Беато Анджелико, вспоминала: «Из соображений экономии валюты в связи с начавшимся тогда осуществлением четырехлетнего плана все основные предметы обстановки и оборудования ввозились из Германии. Даже рабочие-специалисты прибывали оттуда. Поэтому мой муж был немало удивлен, когда однажды в период перестройки здания ему позвонил Геринг [уполномоченный по четырехлетнему плану. —
После войны мемуаристы злословили по поводу неимоверной роскоши (перестройка обошлась то ли в три, то ли в пять миллионов рейхсмарок), включая 82 телефона, якобы установленных для личного пользования посла и его супруги. «Фантастические россказни о перестройке лондонского посольства вновь ожили после 1945 года, но правдивее они от этого не стали»{80}, — заключила свой рассказ фрау Аннелиз.
