Бал 13 мая 1937 года был приурочен к торжествам по случаю коронации Георга VI, состоявшейся днем ранее. Говорили, что посол Третьего рейха решил затмить пышностью британский двор. Среди полутора тысяч гостей были герцог и герцогиня Кентские, министры, генералы, лорды, депутаты, множество иностранцев. Особые почести были оказаны военному министру Вернеру фон Бломбергу, произведенному в генерал-фельдмаршалы и представлявшему Германию на коронации (ходили слухи, что Риббентроп постарался не допустить на нее Нейрата или Геринга). На первом завтраке в честь Бломберга присутствовали Болдуин, Иден, Ванситтарт, лорд Лондондерри, архиепископ Кентерберийский, лорды Лотиан, Дерби и Ротермир; на втором — Невилл Чемберлен (вскоре назначенный премьером вместо Болдуина), Хор, лорд Галифакс, ярые германофобы Уинстон Черчилль и Альфред Дафф Купер, а также хозяйка модного салона Эмеральд Кунард, любившая терроризировать Риббентропа вопросами об отношении Гитлера к евреям или к христианству. Другая светская львица — леди Астор публично назвала Риббентропа «чертовски плохим послом», ссылаясь на полное отсутствие у него чувства юмора. «Вам надо слышать, как мы с фюрером покатываемся со смеха, когда шутим», — невозмутимо парировал посол.
Бал удался, несмотря на новую экстравагантную выходку посла: вопреки этикету, приглашения были составлены не по-французски, а по-немецки, что вызвало поток ответов на всевозможных языках, включая… идиш (отличился один из англичан). Риббентроп объяснил нарушение протокола, как и в случае с речью в Совете Лиги Наций, стремлением напомнить, что Германия — великая держава. Не вдававшегося в политические дискуссии Бломберга приняли превосходно. Общая атмосфера торжеств настраивала на умиротворенный лад.
Смена кабинета 28 мая могла дать новый импульс двусторонним отношениям, как это было при подготовке морского соглашения. Майские доклады Риббентропа, обещавшего устроить приезд в рейх очередной группы почетных гостей (включая Черчилля и фабриканта виски Уокера), были полны оптимизма{81}. 5–8 и 24–28 июня он провел в Германии, докладывая ситуацию фюреру, а также помешав приезду Нейрата в Лондон, запланированному на последнюю декаду месяца. Формальной причиной переноса визита на неопределенный срок стала атака неизвестной подводной лодки германского крейсера «Лейпциг» у испанских берегов, но интрига Риббентропа, поднявшего вокруг инцидента большой шум, не была секретом ни для кого{82}. 14 августа посол снова уехал — на сей раз в отпуск, втайне питая надежду на то, что возвращаться ему уже не придется.
Можно верить или не верить современникам, но, по общему мнению, к осени 1937 года потенциал Риббентропа как посла был исчерпан. В кулуарах Нюрнбергского партайтага (8–13 сентября) обсуждали, кем его назначат — министром колоний или начальником Президентской канцелярии. Возможным преемником в Лондоне называли посла в Риме Ульриха фон Хасселя. Сам Риббентроп метил на должность Нейрата, почувствовав себя обделенным во время пышного визита Муссолини (25–29 сентября), но какое отношение к приезду итальянского премьера имел посол в Англии?
Почти весь октябрь (4–15 и 17–25) он снова провел в Германии, опекая гостей Гитлера: герцога и герцогиню Виндзорских (бывшего короля Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон), а затем заехал в Италию{83}. Тогда же ему пришлось разбираться с неприятной для самолюбия историей: Нейрат, под предлогом соблюдения режима секретности, приказал не посылать в «Бюро Риббентропа» секретные телеграммы МИДа, и только вмешательство фюрера вернуло все на круги своя{84}. Непродолжительные заезды к месту службы были вызваны церемониальными обязанностями вроде заседаний Комитета по невмешательству в испанские дела (26 и 29 октября)[35] или открытия сессии парламента (26 октября). Днем позже Риббентроп привычно пожаловался Идену на прессу, но министр заметил, что английская публика привыкла видеть послов, аккредитованных при дворе Его Величества, в Лондоне, а не в других столицах. Впрочем, это была лишь затравка: в качестве главной темы Риббентроп, в преддверии визита в Рим, расписывал собеседнику опасность коммунистической угрозы и свою готовность помочь улучшению двусторонних отношений. «Я воздержался от того, чтобы сообщить Его Превосходительству мое мнение о его вкладе в так называемое улучшение», — саркастически заключил Иден запись беседы{85}.
