Риббентроп не внял предостережению и снова отправился на континент. Триумф с присоединением Италии к Антикоминтерновскому пакту сопровождался нагоняем от Гитлера, о чем говорилось выше. По возвращении в Лондон посол, не зная, что ждет его в будущем, устроил несколько приемов, произнес несколько умеренных речей, встретился с Иденом, Галифаксом и Чемберленом, чтобы уяснить последние тенденции британской политики{86}, и принялся готовить итоговый доклад. Над ним он трудился около месяца — все, кроме жены, под теми или иными предлогами отказались помогать ему. На Рождество Риббентроп уединился в своем имении Зонненбург, откуда 27 декабря послал доклад Гитлеру, а затем приехал в Берлин и остановился в отеле «Кайзерхоф» напротив Рейхсканцелярии, в ожидании, что позовут. Не позвали.
Второго января 1938 года он отправил фюреру исправленный вариант доклада{87}. Несмотря на интервал всего в несколько дней, между документами есть важное различие: в первом Риббентроп допускал возможность соглашения, во втором — нет, полагая, что при серьезном нарушении статус-кво Англия будет воевать. «В отличие от большинства [германских. —
Возможно, на Риббентропа повлияло общение с «твердолобыми» вроде Черчилля, который во время их единственной серьезной беседы в 1937 году сказал, что его страна не допустит гегемонии Германии в Центральной и Восточной Европе. «Тогда война неизбежна», — заявил Риббентроп. «Говоря о войне, — заметил Черчилль, — вы не должны недооценивать Англию. […] Если вы втянете нас в новую мировую войну, мы мобилизуем против вас весь мир, как в прошлый раз». «Англия может быть очень умной, — парировал Риббентроп, — но на этот раз она не повернет весь мир против Германии»{89}. Аннелиз фон Риббентроп нашла в бумагах мужа запись этого разговора, в которой содержится еще одна фраза Черчилля: «О, мы достаточно ловко сумеем, в конце концов, все-таки перетянуть ваших друзей на нашу сторону»{90}.
Лондонская миссия закончилась провалом: Риббентроп не только не привез союз с Англией, но и оставил двусторонние отношения в худшем положении, чем было до него. Насколько оправданно возлагать на него всю вину за случившееся? Так поступали германские дипломаты, спешившие записаться в свидетели обвинения, чтобы не оказаться среди обвиняемых. Так делали алармисты во главе с Черчиллем, стремясь затушевать последствия своей политики, нагнетавшей напряженность в Европе. Так поступали умиротворители, пытавшиеся оправдать неуспех своего курса. Всем было что скрывать и от чего открещиваться.
Риббентроп оказался неподходящей фигурой для этого поста, хотя «посылая одного из своих доверенных лиц, Гитлер стремился реализовать свое желание дружбы с островным королевством»{1}. Он вообще не годился в послы, потому что стремился все время быть не просто на виду, но рядом с фюрером, участвовать в решении вопросов не только внешней, но и внутренней политики, не ограничиваясь рамками страны пребывания. Решительная, идеологизированная дипломатия «бури и натиска» не соответствовала консервативному и традиционно не расположенному к Германии официальному Лондону. Главной причиной неудачи стали не личные качества посла, а стартовые условия.
«Моя миссия в Лондоне не могла привести к успеху, потому что британская политика, как это сегодня [в 1946 году. —
