Однако до полной ясности было еще далеко. 8 июля, когда в Москве был согласован текст англо-франко-советского соглашения против агрессии, Астахов, беседуя в Берлине с Кулондром, отрицал наличие политического диалога с немцами. Вечером 24 июля Шнурре пригласил Астахова и заместителя торгпреда Евгения Бабарина в тихий и уютный ресторан «Эвест» в центре Берлина, чтобы обсудить с ними ситуацию в Европе. Шнурре четко обозначил свою позицию: он говорит от имени и по указанию Риббентропа, «который в точности знает мысли фюрера». Руководство рейха предлагало поэтапную нормализацию отношений: заключение кредитного и торгового соглашений; улучшение политических отношений путем «уважения интересов другой стороны в прессе и общественном мнении»; восстановление хороших политических отношений в виде нового соглашения. «Астахов назвал путь сближения с Германией соответствующим интересам обеих стран. Однако он отметил, что, вероятно, темп должен быть медленным и постепенным. Советский Союз усматривает серьезную для себя угрозу во внешней политике национал-социализма. […] Я подчеркнул, что в настоящее время германская политика на Востоке берет абсолютно иной курс» (запись Шнурре).
«Скажите, каких доказательств Вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии. […] Если у Советского правительства есть желание серьезно говорить на эту тему, то подобное заявление Вы сможете услышать не только от меня, а от гораздо более высокопоставленных лиц. Я лично был бы очень рад, если бы мне удалось поехать в Москву, где смог бы развить эти мысли в беседе с Вашими руководителями. […] Сочувственный резонанс с нашей стороны обеспечен. Наоборот, сейчас мы не находим резонанса у Вас» (Шнурре в записи Астахова){32}.
Получив отчет поверенного, Молотов телеграфировал: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Однако на следующий день (точнее, через пять часов!) нарком послал в Берлин конкретные указания — несомненно, после совещания со Сталиным: «Между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические отношения. […] Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений. До недавнего времени немцы занимались тем, что только ругали СССР, не хотели никакого улучшения политических отношений с ним и отказывались от участия в каких-либо конференциях, где представлен СССР. Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. У меня был недавно [28 июня. —
Астахов сразу проинформировал Шнурре, что сообщил Молотову о содержании их вчерашней беседы, которое «вызвало большой интерес»{34}. Это был явный сигнал Риббентропу. Почувствовав, что лед тронулся, Клейст посоветовал шефу не торопиться и не демонстрировать Москве излишнюю заинтересованность, пояснив, что за шесть или, по меньшей мере, за три месяца можно добиться взаимоприемлемой разрядки. Услышав об этих сроках, рейхсминистр расхохотался, но причину своего веселья не объяснил — знать о скором решении «польского вопроса» Клейсту было не положено{35}.
Вечером 2 августа Астахов посетил Вайцзеккера, намереваясь выяснить, кто будет представлять Германию на сельскохозяйственной выставке в Москве. Речь зашла о ходе торговых переговоров. И тут статс-секретарь «неожиданно добавил, что случайно сейчас в своем кабинете находится Риббентроп, который желал бы меня [Астахова. —
