Тем не менее Риббентроп продолжал добиваться одобрения своей программы. 30 мая Вайцзеккер пригласил Астахова и повел с ним разговор по привычному сценарию — от текущих дел (открытие отделения торгпредства в оккупированной немцами Праге) к как бы случайному зондажу «по моему личному мнению», хотя многоопытный статс-секретарь готовился к встрече несколько дней и исписал не один лист бумаги. Он сравнил германскую политику с… лавкой, где для России есть широкий выбор товаров — от нормализации отношений до непримиримого антагонизма. Нет в ней только симпатий к коммунизму. «Выбор зависит от Советского правительства. Германское правительство готово к дальнейшим шагам по пути нормализации и наоборот», — резюмировал он. Астахов принял к сведению всё сказанное как минимум с санкции Риббентропа и немедленно доложил в Москву. Одновременно Вайцзеккер сообщил Шуленбургу, что прежняя жесткая позиция смягчается и Хильгер может возобновить общение с наркомом внешней торговли CCCР Анастасом Микояном{21}.
Каковы бы ни были отношения между Риббентропом и Шуленбургом, оба они объективно работали на советско-германское сближение. Вайцзеккер придерживался той же позиции, но более осторожно. При всей пресловутой надменности, за которой скрывалась слабохарактерность, Риббентроп нуждался в одобрении и поддержке своих «русских» планов со стороны Шуленбурга и Вайцзеккера — это придавало ему уверенность в отстаивании их перед Гитлером, хотя личной симпатии к обоим дипломатам рейхсминистр, возможно, и не испытывал. С другой стороны, ни Вайцзеккер, ни Шуленбург не имели прямого выхода на Гитлера и не могли рассчитывать на то, что фюрер — в силу известной нелюбви к дипломатам и аристократам — прислушается к их суждениям. К ним прислушивался Риббентроп, транслировавший Гитлеру сказанное, если это совпадало с его собственными идеями.
Летом 1939 года схема работала исправно. Шуленбург всячески убеждал начальство в том, что Молотов не отвергает сближение с Германией в принципе и что дело лишь в частностях, которые вполне преодолимы. Когда 31 мая Молотов выступил на 3-й сессии Верховного совета СССР, Шуленбург немедленно отправил перевод речи в Берлин, не только отметив отсутствие антигерманских выпадов, но и усмотрев в ней готовность продолжать контакты{22}. Это прибавляло Риббентропу бодрости, когда прочих оснований для оптимизма недоставало.
Обстановка в Европе продолжала накаляться. Между 17 и 19 июня Клейст доверительно сказал своему знакомому, оказавшемуся информатором Москвы: «Фюрер и Риббентроп считают при сегодняшнем положении невозможным, чтобы Советский Союз в германо-польском конфликте выступил бы активно на антигерманской стороне. Фюрер в течение последних недель тщательно занимался Советским Союзом и сказал Риббентропу, что по разрешении польского вопроса в германо-русских отношениях должен наступить новый рапалльский этап и что по образцу германо-польского соглашения нужно будет в течение известного времени вести с Москвой политику сближения и экономического сотрудничества. Это сближение временное и будет носить характер паузы. Миролюбивые отношения между Германией и Россией во время ближайших 2-х лет, по мнению фюрера, являются предпосылкой разрешения проблем в Западной Европе»{23}.
Отмечу, что в ранее опубликованном пространном варианте этой же записи нет слов о «временном» характере сближения, но есть формулировка «инсценировать в германо-русских отношениях новый рапалльский этап»{24}.
Контекст беседы становится понятен, если сопоставить имеющиеся факты и документы. 14 июня Астахов побывал у своего болгарского коллеги Парвана Драганова. Хозяин жаловался на антиболгарскую политику Румынии и Греции и вопрошал: «Кто поможет Болгарии осуществить ее справедливые стремления — СССР или Германия? Этим определится дальнейшая позиция Болгарии. Особенно резко настроен он против Англии, доказывая и мне нецелесообразность соглашения СССР с Англией с точки зрения наших интересов. По его мнению, Германия непременно начнет войну, едва только союз между СССР и Англией будет заключен. Гитлер не станет ждать, пока „политика окружения“ получит еще более конкретное воплощение в виде совместной работы штабов, содействия в вооружении и т. п.». «Вы сможете с немцами договориться, — успокаивал и как будто даже уговаривал Драганов, — они охотно пойдут здесь на самый широкий обмен мнениями (намек на возможность договориться о разделе „сфер влияния“)». В заключение Астахов отметил, что «на этот раз посланник был значительно более откровенным и упорным апологетом прогерманской линии, чем раньше»{25}.
